Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 4 (страница 21)
— Везёте что-нибудь запрещённое? — он поднял на меня пронзительный взгляд.
Идиотский вопрос. Если я действительно везу то, что нарушает закон, зачем признаваться в этом таможеннику?
— Нет. Все в таможенной декларации.
— Я вижу, — проронил он холодно. — Интересно, чем вы так напугали цыган? — внезапно поинтересовался он.
— Цыган? А что именно во мне их напугало?
— Они называют вас «человеком не отсюда».
Эта фраза изумила меня не только, потому что была сказана совершенно вразрез того, что делал здесь этот человек. Но и то, что он знал, что говорят цыгане.
— Ну, здесь все люди из не отсюда, — решил я поддержать этот странный разговор. — Из Москвы, Ленинграда, Киева. Здесь, на вокзале и нет местных. Из Бреста. А если и есть, то их мало.
— Нет, не в этом дело, — он уже не отводил от меня глаз, изучал так внимательно, словно пытался проникнуть в мозги, выудить мои самые сокровенные мысли. — Знаете, я читал как-то книжку, фантастическую о том, как на Землю прибыл человек из другой галактики, с другой планеты.
— Вряд ли цыгане об этом знают, и читают такие книги, — возразил я, пытаясь улыбнуться, хотя внутри меня все сильнее и сильнее росла нервозность, желудок скрутило спазмом, от этого человека исходила угроза, опасность. И я это ощущал всеми фибрами души, что называется.
— Цыгане не знают. А мы знаем.
Я застыл, услышав эту фразу. Лицо мужчины вдруг поплыло, изменилось. Сквозь внешность, словно слепленную кое-как из глины, проступили жёсткие, слишком правильные черты.
И я все понял. Откинувшись на стенку купе, помолчал и потом спросил:
— Вы — Комиссар времени? Почему же ваши фашисты меня не убили?
— Убили. Но реальность дала отскок и ваше сознание вновь вернулось в ваше тело. Она пытается вас удержать.
— Надо же, оказывается у этого мира есть собственная воля? — я не удержался от насмешки. — Тогда может вы меня в покое оставите и дадите спокойно дожить?
— Не можем, другие Вселенные начали разрушаться. В этом проблема.
У меня вдруг возникло странное ощущение, что я говорю сам с собой. Что это существо, сидевшее передо мной в странном одеянии, смахивающее на облегающий скафандр, лишь плод моего воображения, соткано из моих фантазий.
— В чем же разница?
— В том, что здесь вы — активный деятельный человек. А в других мирах — вялый безынициативный, проживающий свою унылую жизнь скучно и не интересно.
— А если вы уберёте меня из этой реальности, разве она не разрушится? Разве я виноват в том, что судьба дала мне ещё один шанс прожить свою жизнь интересно?
— Вы — учёный, талантливый учёный. Физик, который познает законы Вселенной. Помогите нам решить эту проблему.
— Вы меня убить собираетесь, а я должен вам в этом помогать? Странно. Вам не кажется?
— Вы должны нам помочь!
Он вдруг резко пересел рядом и ударил меня по плечу, я отстранился. Но он начал все сильнее и сильнее наносить удары. Я попытался отпихнуть его.
И проснулся.
Увидел перед собой сидящего на корточках растерянного старлея. Огляделся, меня окружили ребята. Ближе всех стояла Ксения, бледная, испуганная, и в то же время, будто бы полная сожаления и раскаяния, словно она мучилась, что изменила мне.
— Фух, — выдохнул Воронин, вставая. — Напугали вы нас, Олег Николаевич. Трясу, трясу, а вы как будто неживой, как кукла тряпичная.
— Все в порядке, — пробормотал я. — Задремал просто.
— Ну тогда пошли на поезд. Уже прибыл, — рядом со мной присел Брутцер. — Бумаги у тебя? Проверь.
Сердце на миг ёкнуло, подскочило в груди — вспомнил о портфеле. Вдруг, пока спал — стащили. Но нет, тут же с облегчением заметил, что прижимаю его к себе. Расстегнул замки, проверил.
— Все в порядке, пошли тогда.
Когда мы вышли на платформу, я заметил у входа в наш вагон таможенника, но выглядел он совершенно иначе, чем то существо из моего кошмара. Полноватый жизнерадостный дядька, с лысиной, но зато с пышными усами, весёлым взглядом круглых глаз.
— Березюк Степан Емельянович. Давайте проверим ваши бумаги, — он тянул гласные, и вместе звонкого «г», сказал «бумахи», что сразу стало понятно — местный, белорус.
Мы опять прошли в купе проводника, как и в моём кошмаре-видении. Но задавать вопрос о цыганах Березюк не стал. Лишь внимательно, даже дотошно, просмотрел все списки, и предложил пройти в багажное отделение.
Проводник уже снял пломбу, и мы оказались внутри, где были сложены коробки с декорациями, инструментами.
— У вас тут гитары, — он произнёс, как «хитары», увидев футляры «фендеров». — Дорогие я вижу. Продавать собираетесь?
— Нет. Это только для спектакля.
— А где ж вы такие смогли купить?
— Нам подарили. Нашей школе.
— И кто же? Если не секрет? — не отставал Березюк. — Такой высокий покровитель? А? Из райкома или повыше?
— Повыше, даже совсем высоко.
Я задумался, стоит ли рассказывать таможеннику историю о том, как я встретил в 200-й секции ГУМа дочку генсека, и ей так понравилось, как я спел цыганские куплеты, что от всей ее широкой души подарила нашей школе шикарную аппаратуру: синтезатор, гитары, и главное великолепный студийный катушечный магнитофон.
— Ясно. Ну ладно. Вижу, у вас в порядке, — Березюк понял, что делиться источником всего этого богатства я не собираюсь.
Положил декларацию на один из ящиков, подписал и отдал мне. Спрыгнул вниз на платформу и сказал: «Ну, счастливого вам пути!»
А я вернулся в купе к Брутцеру, который уже расположился на полке, переодевшись в свой потёртый халат. С интересом читал журнал, потрёпанный, с оборванными уголками, пожелтевшая обложка.
— Смотри, чего я здесь нашёл, — похвастался Брутцер. — «Дружба народов» первый номер за 76-й год. Тут «Дом на набережной» Трифонова печатали. Я так долго пытался этот журнал достать. А тут какой-то алкаш продавал. Видно, на опохмелку не хватило, он стащил часть из спецхранилища, все равно оттуда никому ничего не выдают. Ты читал?
— Да, я читал. Хорошая вещь.
— Я вот поставить ее хочу, — сказал Брутцер. — Как считаешь, имеет смысл?
— Не имеет, — ответил я. — Не дадут поставить. Не разрешат.
— А может тебе разрешат? А? Хорошая ведь вещь. Такая прямо за душу берет. А я бы помог.
— Не знаю, Эдуард. С Брехтом повезло, потому что у него юбилей. А эта повесть, она…
Я прекрасно знал, что сразу после публикации в «Дружбе народов» эта повесть была запрещена. Любимов, главный режиссёр Таганки, сумел поставить ее в 80-м, но затем ее сняли с репертуара. Хотя ничего особенного в ней не было, Трифонов не мог ничего рассказать о том, как высокопоставленных обитателей этого дома арестовывали и расстреливали. Он написал совсем о другом. О гнилом нутре интеллигенции, которая готова ради карьеры предать всё и всех. Откровенно говоря, эта вещь Трифонова мне не очень нравилась. Никогда не любил читать книги, где главный герой — подонок.
— Я понимаю, — Брутцер не стал настаивать. — Посмотри, вон там лежит пачка, что я взял у этого алкаша, может себе чего найдёшь.
— Сколько отдал за все?
— Червонец. Этот забулдыга так обрадовался, что ему теперь на три бутылки хватит, — Брутцер ухмыльнулся.
Я перебрал пачку книг и журналов, что Брутцер бросил на столике. Вытащил внушительный томик с суперобложкой песочного цвета, где было просто написано: «Из шести книг. Анна Ахматова». Издание аж 1940-го года. Перелистнул, и что-то внутри у меня дрогнуло. Что могло в этих стихах такого, что их запретили? Я этого никогда не понимал.
— Что, Ахматову взял? — спросил Брутцер, увидев меня с книжкой.
— Ага, — отозвался я, увидев название «Сероглазый король», захлопнул, сел на полку и процитировал: