Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 2 (страница 58)

— Она приобщена к материалам следствия, как пример его некомпетентности.

Чудеса. Я попытался проглотить ком в горле, левое веко нервно и противно дёргалось, на глаза навернулись слёзы. Я не мог до конца поверить в то, что, наконец-то избавился от обвинений в халатности, беспринципности и политической незрелости.

— Значит, теперь я могу выезжать за границу? — решился я спросить. — И стать вашим секретарём?

— Конечно, Олег! Конечно! — воскликнул даже как-то слишком радостно Тузовский. — Документы на вас уже оформляют. Пока на симпозиум в Болгарию. А потом, если все пойдёт гладко, уже в Японию, Штаты. Директор вашей школы сказал, что на самом верху одобрили вашу кандидатуру в члены партии. Так что вы теперь официально кандидат. Это хорошо. Очень хорошо. Если все сложится удачно, через год получите партбилет. И карьера ваша будет развиваться так, как должно. Поздняков очень сетовал, что вы оставили университет. Теперь вы можете вернуться, вновь читать лекции.

— Спасибо, конечно. Но я к школе прикипел. Нравится здесь что-то делать.

— Да-да, я слышал. Вы тут герой. Ученики обожают, учителя восхищаются.

— Да уж прям. Скорее завидуют.

— Это верно-верно, талант, принципиальность, успех всегда вызывает острую зависть и желание подставить ногу. Но вы не сдавайтесь. Препятствия лишь закаляют волю.

Кажется, Тузовский, радовался этому обстоятельству, больше, чем я. Пока я пребывал в растерянности, и просто не верил в то, что произошло. Одно желание за другим исполнялось, словно там, наверху, Провидение решило выдать мне разом вознаграждение за все мои мучения.

— Да, Игорь Дмитриевич, нам поставили в квартире домашний телефон. Запишите мой номер.

— О, у вас и домашний телефон теперь есть! Это прекрасно.

Он достал из внутреннего кармана пиджака пухлую записную книжку в обложке под кожу крокодила, и ручку в золотистом корпусе — «Паркер», но шариковую. Аккуратным почерком заполнил мою фамилию, имя, подписал что-то ещё и списал номер с бумажки, которую дала мне жена.

Вернулся я к актовому залу, погруженный в смесь эйфории и растерянности. Около двери возилось двое в синих спецовках, устанавливали металлическую раму в проём двери. У одного мужика, коренастого, с огромной лысиной, в зубах торчала цигарка и я уже хотел сделать замечание, но заскочил внутрь и с удивлением обнаружил, что сцена пуста.

— Олег Николаевич? Они в кабинет физики ушли.

Я резко повернулся на каблуках на голос. На кресле вальяжно развалился наш второй сторож.

— А, спасибо! Как тут ещё долго будут возиться?

— Ну, наверно, часа два. Сейфовую дверь надо для подсобки поставить.

— Сейфовую?

— Ага. С кодовым замком. Код у директора возьмёшь.

— А ставни будут делать? — я бросил взгляд на широкие панорамные окна зала, из которых можно было вытащить слона.

— Да, будут делать. Раздвижные ставни. Все будет в порядке, Олег Николаевич. Не беспокойся.

Почти бегом я отправился на второй этаж, в кабинете физики, и когда вылетел с лестницы, увидел, как около одного класса скопилось несколько ребят. Подошёл ближе и понял, слушают они с интересом, как поёт Ксения «Песенку пиратки Дженни» под аккомпанемент кассеты с фонограммой, которую я успел записать ночью. И чего я совсем не ожидал, получалось очень даже неплохо!

— Олег Николаевич, а можно мы ещё послушаем? — на шум моих шагов обернулся один из парней, Костя Жданов из 10 «А» класса. — Больно здорово поёт.

— А уроки? Сбежали? — с иронией спросил я.

Парни потупились, Костя отвернулся, залился краской.

— Да ладно, слушайте. Когда в актовом зале двери сделают, приходите туда. Нам зрители нужны.

Пацаны сразу повеселели, подняли головы, разулыбались. А я открыл дверь, и прошёл внутрь. Ксения, увидев меня, сразу осеклась, застеснялась. Быстро ткнула пальчиком в клавишу кассетника, выключив звук. Чуть покраснев, села за стол, перебирая нервно ворох кассет. Она уже успела переодеться. Вместо шикарного золотистого платья надела бежевую модную водолазку в рубчик с высоким воротником, которую называли «лапша», писк моды. Может быть, сама связала, а возможно, Ольга сумела купить. Ткань так обтягивала все прелести девушки, что она казалась голой.

— Ну, как дела? — я присел за учительский стол, обвёл взглядом ребят.

— Музон — во! — выпалил Пётр. — Отпад просто. Только так, как вы поёте, Олег Николаевич, ничто из нас не может, — добавил он с досадой.

— Пою я обычно. А вообще это не опера, а лишь пародия на неё. Здесь никакого академического пения не нужно. Вот, что Брехт написал о том, как надо исполнять зонги, — я достал из портфеля, который ребята тоже притащили сюда, книжку и прочёл:

« Что касается мелодии, то ей не нужно следовать слепо: существует манера говорить, вопреки музыке, дающая подчас очень большой эффект. Секрет этого эффекта — упорная, не считающаяся с музыкой и ритмом, неподкупная честность. Если же речь актёра входит в русло мелодии, это должно восприниматься как событие. Чтобы подчеркнуть это, актёр может намеренно не скрывать от публики удовольствия, доставляемого ему мелодией.»

— Если кратко — петь надо так, чтобы просто нравилось самому. Давайте с самого начала пройдёмся. Начнём с «Вот наш век». Тут у нас поют Аркадий и Света Журавлева. Света, как у тебя? Готова спеть?

Полненькая с круглым лицом, и короткой стрижкой темных волос девушка, кивнула. Ксения поискала на столе кассету, вытащила свою и поставила другую. Нажала клавишу. Полилась бодрая мелодия, которую я наигрывал на синтезаторе.

Аркадий начал речитативом: «Вот наш век: смех и грех! Ни устоев, ни морали, ни стыда. Им претит труд, их мутит блуд, их совести хватает до ближайшего куста!»

Потом Света подхватила глубоким контральто: «Но отчитаться придётся! Настанет пора, наступит момент, и час пробьёт, тогда вы поймёте, что даром ничто не даётся: и любви, и слезам, и всему свой счёт!»

Но дуэт не получался. Аркадий совсем не попадал в ноты: то сильно запаздывал, то опережал, и голос его звучал слишком тихо, тонко и не уверенно. И я сделал знак, чтобы звук выключили.

— Олег Николаевич, ну, не умею я петь, — пробурчал Аркадий, лицо его стало пунцовым и мокрым от напряжения. — Давайте кто-нибудь эту песню запишет, а я буду рот открывать под неё.

Я воззрился на него так, будто вместо парня появился дракон.

— Аркаша, а ты где этому научился? Под фанеру шпарить? А?

— Под какую «фанеру»? — Аркадий остался в неведении от этого слова.

Я отругал себя за глупость, что опять побежал впереди паровоза и ввёл в эту реальность слово, которое появится лишь спустя лет пятнадцать-двадцать.

— «Фанера» — это полная фонограмма, когда на ней записана и музыка, и голос, — объяснил я.

— А! Понятно! Так по телеку все так поют. Стоят у рояля и поют под эту самую фонограмму.

— И откуда ты это знаешь?

— У меня отец в Останкино работает оператором. Он рассказывал, как записывают в студии с оркестром песни, а потом певцы только рот открывают.

— Аркаша, по телеку показывают все в записи. А у нас вживую. Представляешь, если свет вырубится? И петь будет некому.

— Ну, если свет вырубится, — встрял Генка. — То и «минусовка» звучать не будет.

— Правильно. Но я могу сесть за рояль и все сыграть. А петь-то кто будет? Света, ты спела замечательно. Голос у тебя, что надо. Может быть, тогда сделаем так. Ты будешь петь весь этот зонг одна, а Аркаша будет лишь чуть подпевать, бэк-вокалом. Сможешь? Чуть подучить текст.

— Олег Николаевич, да я этот текст и так знаю. Я его выучила.

Мы прошлись ещё по паре зонгов, и тут я ощутил, как у меня свело спазмом желудок. Хотя я плотно поел утром, все равно молодой организм требовал вновь еды. Взглянув на часы, тут же объявил:

— Всё перерыв! Надо пойти пообедать.

— Ну, Олег Николаевич, — заныли все. — Ну, только ведь начали…

— Все-все, без разговоров. Война-войной, а обед по расписанию. Пошли.

— А вы с нами пойдёте? — хитро сощурился Пётр. — Или в свою учительскую столовку?

— С вами пойду.

В окружении ребят я отправился в столовую, которая располагалась на втором этаже. И как только вошёл на моё тонкое обоняние сразу обрушился отвратительный запах прокисшего супа, несвежих котлет и половой тряпки — обычное амбре советского общепита, от которого я уже отвык.

Посмотрев на меню, отметил, что выбор невелик, никаких овощей — естественно, зимой ими обеспечивают только больших шишек.

Столовая выглядела совершенно обычно. Около стены справа от входа — линия раздачи, на полках которой просматривались маленькие тарелочки с не сильно аппетитным содержимым. Квадратные столики с пластиковыми голубыми столешницами, без скатертей. Рядом колченогие металлические стулья с деревянными спинками, порой отломанных. Здесь уже обедали два десятка человек, не только ученики, то и техничка, полная сгорбленная женщина в тёмно-синем халате, и худощавый плохо постриженный пожилой мужчина в расстёгнутой кожаной куртке — может быть, один из шофёров. У раздачи — стол с горой грязных подносов, откуда ребята их брали, поскольку чистых я обнаружить не смог.

— Олег Николаевич, — кокетливо поправив белую косынку, спросила одна из раздатчиц, полненькая женщина средних лет, оплывший овал лица, сильно накрашенные ресницы лишь увеличивали возраст. — А вы почему вдруг сюда пришли? Разве столовая для учителей закрыта?