Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 2 (страница 35)
— Это песня Queen, Фредди Меркьюри сочинил.
— Чего-то я у них такого не слышал. Круто. Маладца, — он похлопал меня по плечу. — Слушай, а цыганщину сможешь изобразить?
Мне хотелось послать мужика куда подальше, но я не мог это сделать, не зная, какого уровня партийный чиновник передо мной. Марина вернулась за наш столик, положив головку на поставленную на стол руку, и словно изучала меня, кусая губы.
Я подошёл к Алексею и проиграл ему мелодию «А цыган идёт», сможет он мне помочь на скрипке, а в этой песне она так мощно и энергично звучит. Но музыку, которую Андрей Петров напишет лишь в начале 80-х, Алёшка никогда не слышал. Лицо у парня стало серьёзным, попросил повторить напев, потом кивнул:
— Попробую.
Объявлять название я не стал, все равно стихи Киплинга вряд ли кто-то читал, а сама песня появится лишь через пять лет. Но была-не была, все равно все пьяные, и, если я не вытяну, меня за это не побьют. Но по крайней мере, эту балладу я могу посвятить Марине. И голос у меня все-таки был помощнее, чем у Никиты Михалкова.
Я набрался смелости, запел вначале тихо, речитативом, а потом разошёлся и начал уже выдавать приличный вокал:
После этого куплета нужен был мощный проигрыш скрипки, да такой, чтобы душу рвало на части. Я на миг замешкался, бросил взгляд на Алёшку, и он понял меня, чертяка, словно мысли мои прочёл. Сыграл так энергично и красиво, что я не удержался от довольной улыбки. А потом уже в последнем куплете выдал такое глиссандо, что едва голос не сорвал. Едва отдышался, как мужчина подошёл ко мне ближе и заговорщицки, тихо спросил:
— А ты цыган? Или еврей?
— Я — русский.
— Неет. Так русские петь не умеют, — протянул он, качая головой, но ушёл, довольно ухмыляясь.
И я уже решил ударить по струнам и спеть, наконец «Очарована, околдована», но сбоку нарисовался тип довольно приметной внешности: высокий и худой, через все лицо проходил бугристый шрам, начинался над левой бровью, потом по щеке и заканчивался на шее. Прекрасно сшитый тёмно-синий костюм с планками орденов и медалей, а левый рукав, пустой, пришит к карману пиджака. Я вспомнил, что, когда он шёл, слышал едва заметный скрип: звук протезов, у моего одного деда были такие — ему ноги отрезало электричкой. И самое главное, этот человек напоминал Мельникова и Марину, и я решил, что это брат Кирилла Петровича.
— Олег, — обратился он тихим, едва слышным голосом, так что мне изо всех сил пришлось напрячь слух. — Спойте какую-нибудь песню о войне. Что-нибудь.
— А что именно? — песен я знал много, выбрать было из чего.
— На ваш вкус.
Я обратил внимание на одну из наградных планок на груди мужчины — голубая с синими полосками — «За взятие Вены» и вспомнил песню, которую бабушка любила слушать в исполнении Ярослава Евдокимова «Майский вальс». Когда мы приходили к ней в гости, она обязательно ставила пластинку с этой песней. И мне она нравилась, так что я подобрал аккорды на гитаре. Но я лихорадочно пытался вспомнить, когда эта песня появилась? Вдруг я промахнусь, как с песней Queen? Но если моя бабушка слушала, наверняка, песня старая. Я взял первый аккорд Ля минор, проиграл вступление, ритмично, жизнерадостно:
Но допеть не успел, после фразы:
А я на подкашивающихся ногах доплёлся до стола и плюхнулся на кресло, поставив рядом гитару, которую уже, кажется, ненавидел. Марина подошла ко мне, села напротив, я даже не хотел видеть ее лица.
— Извините, я не хотел…
— Олег, вашей вины тут нет, — она положила свою руку на мою, сжала. — Такая прекрасная песня. Это же про моего дядю. Это он в Вене играл на баяне. Он был комиссаром полка.
— Политруком? В частях НКВД?
Она поморщилась, поджала губы:
— Да нет! Он был просто полковым комиссаром, — объяснила она с долей раздражения. — Потом дядя участвовал во взятии Берлина, а там его тяжело ранило. Ему ампутировали руку, ноги, левый глаз потерял. Но он вернулся, живой. А в Вене они там освободили семью музыканта и те стали играть на разных инструментах, а мой дядя — на баяне.
— Марина, это со мной впервые. То кто-то рыдает над песней, то в обморок падает. Я хотел лишь для вас спеть. А тут… — я махнул рукой.
— Ну, так спойте, — попросила она. — Я не буду рыдать и падать в обморок.
Подошёл Борис, присел за стол, сказал серьёзно:
— Марина Кирилловна, с Ильёй Петровичем все в порядке. Пришёл в себя. И сейчас свет включат.
И действительно, Борис успел лишь присесть в кресло, как вспыхнул свет, болезненно хлынул в глаза, после полутьмы, разгоняемой лишь слабым пламенем свечей. Быстро прошли официантки, убирая свечи. Потом сменили всё на столах. Борис тут же налил себе из кофейника чашку горячего кофе, пригубил. Схватив со стола пачку сигарет «Кент», закурил.
Кажется, Марина даже не обратила внимания на всю суету, не сводила взгляда с меня:
— Олег, спойте, пожалуйста, — попросила вновь.
При ярком свете я стал стесняться, оглянулся, но оставшиеся гости увлеклись пирожными, чаем, разговорами, тихий шелест наполнял зал. Я вновь надел ремень гитары, провёл по струнам, который отозвались жалобным звоном, или мне показалось? Спел:
https://vk.com/audio1020112541_456359349_e22ed7266c915763b8
Марина слушала так внимательно, словно пыталась запомнить каждое слово. И я с сожалением заметил, как у неё начали дрожать слезинки в глазах, одна скатилась по щеке, упала каплей на скатерть, другая осталась на пушистых ресницах. И внутри начала вновь подниматься досада, что я постоянно кого-то огорчаю.
Я закончил энергичным аккордом, и прижал ладонью струны. Решительно встал:
— Извините, Марина. Разрешите, я отнесу гитару обратно в гардероб?
— Олег, ты чего? — вмешался Борис. — Ну, споёшь ещё что-то. Посмотри, как всем понравилось.
— Нет-нет, Олег, вы устали, действительно отнесите гитару назад.
Марина почему-то поддержала мою мысль, но как-то странно смотрела на меня: быстрый взгляд, потом опускала глаза. И вновь бросала взгляд.
Я убрал гитару в футляр, и направился рысью по коридору. Перед входом в зал первого этажа, задержался, прислушался к гулу голосов. Кажется, игра продолжалась, так что я прокрался мимо и почти бегом добрался до гардероба, влетел туда. Повесил футляр и вышел наружу.
Около стены меня поджидала Марина, стояла прижавшись. Но стоило мне выйти, она стремительно бросилась ко мне, обвила руками за шею, впилась в губы. Оторвавшись, прошептала горячо в ухо:
— Пошли. Быстрее!
Схватив меня за руку, потащила в конец коридора, мы свернули за угол, и в нос ударил запах сырости. Оказавшись около одной из дверей, Марина вынула из маленькой сумочки ключ, вставила в замочную скважину, и почти втолкнула меня внутрь.
Небольшая комнатка, оформленная под зону отдыха в бане, или сауне. Стены и пол декорированы панелями из светлого обожжённого дерева, грубая скамья, столик с выставленным на нем вазочкой с сухоцветами. Длинный диван.
Я заглянул в дверь — отделение для бани с полоками, маленький бассейн, сквозь невероятно чистую прозрачную воду просвечивало дно, выложенное голубоватой керамической плиткой, туда спускались ступеньки.
— Олег, помоги мне! — властно приказала, повернувшись ко мне спиной. — Молнию расстегни!
Осталась в короткой кружевной комбинации, сквозь которую просвечивали маленькие трусики. Прильнула ко мне, обвив за шею, начала лихорадочно стаскивать с меня пиджак, рубашку. От её прикосновений всё сильнее и сильнее охватывало нестерпимое желание. Я не выдержал, отстранив её, быстро разделся сам. Подхватив, как пушинку её просто невесомое тело, отнёс на диван. Но когда уже моя страсть вырвалась бесконтрольно наружу, Марина вдруг решительно отодвинула меня. Соскользнув с дивана, вытащила что-то из маленькой тумбочки. Протянула мне:
— Знаешь, что это?
— Знаю, — раздражённо бросил я. — Но ты же ребёнка хочешь, зачем тогда…
— Не сейчас, дорогой, я слишком пьяна. Нельзя…
Глава 14
Похищение
Я плыл в бассейне с кристально чистой водой, рассекал приятную прохладу, ощущая, какими невесомыми стали мышцы, как исчезла усталость, и с каждым гребком вливаются новые силы. Доплыл до бортика, вылез. Заглянул в комнату отдыха, откуда слышался шум, словно работал тепловентилятор. Марина в одной комбинации сидела около столика, спрятав свою шикарную гриву в мятую шапочку ярко-розового цвета из плащевки, от которой шла труба из той же ткани к белой коробке с прорезями, шумевшей, словно вертолёт. Советский бытовой «фен» я видел впервые.