Евгений Алексеев – Назад в СССР: Классный руководитель, том 2 (страница 34)
— Нет, очень понравилось, Олег. У вас такой приятный баритон, глубокий, бархатный. И на гитаре вы хорошо играете. Вы учились где-то?
— Да, пару лет в музыкальной школе.
— Это заметно. Но почему вы такую песню выбрали? Она ведь о последней любви человека уже немолодого.
Меня в жар бросило, я ведь реально на самом деле немолод, совсем немолод. Просто внешняя оболочка изменилась, а внутри я остался седым стариком. И я попытался улыбнуться, придумать какую-то шутку, но ничего, как назло, в голову не приходило.
— Да, просто мне нравится этот романс. Он старинный, красивая мелодия, на гитаре ее легко исполнить. А никаких задних мыслей не было о возрасте. Поверьте, Марина.
Получилось слишком горячо, будто я оправдывался. Машинально взглянул на свои руки, на миг испугавшись, что они вновь пойдут морщинами, выступят синие прожилки, искривятся, распухнут от артрита пальцы. Нет, все в порядке, и я легко выдохнул. Лихорадочно пытался придумать, что же ещё исполнить, чтобы хоть как-то изменить настроение Марины, которая явно была расстроена.
— Извините, — напротив нашего стола возник мужчина. — Я слышал, вы пели романс Лещенко, Петра Лещенко.
— Этот романс не только он пел, — ради справедливости сказал я.
— Да-да, верно. Но не могли бы вы ещё что-нибудь спеть из его репертуара?
— Да, Олег, спойте что-нибудь, — оживилась Марина. — И лучше не здесь, а там, где оркестр выступал.
— Меня там слышно не будет, — выходить в центр зала мне совсем не хотелось. — Там все равно микрофон не работает, ни усилитель, ни колонки.
— Ничего, ничего! Там акустика в центре хорошая. Пожалуйста.
Я взял гитару, и прошёл на место, где умолкла стереодека. Здесь на табуретках поставили два высоких канделябра, свечи создали атмосферу старины, будто мы переместились на пару веков назад, в усадьбу графа или князя. Впрочем. Архангельское, на территории которой и построили этот ресторан, как раз и был усадьбой князя Юсупова, которую большевики реквизировали. Правда, не снесли, а превратили в музей. Я притащил кресло и поставил между табуретками.
Медленно, сгорбившись, приволакивая правую ногу, подошёл тот мужчина, что просил исполнить романс Петра Лещенко. В трепещущим пламени свечей, бросающих неверный свет, я увидел, что это глубокий старик, с опущенными костлявыми плечами, на которых висел пиджак из отличной ткани, будто поникший флаг. Сквозь жидкие седые волосы прогладывала розовая кожа, лицо морщинистое, тяжёлые набрякшие веки, на худой шее — глубокие вертикальные складки. Я подумал, что уж этот старик точно мог носить бревно вместе с Лениным. Интересно, кем он был в Первую мировую? На чьей стороне воевал в Гражданскую?
— Какой романс вы хотите, чтобы я исполнил? — спросил я.
Старик закашлялся, прочистил горло и проговорил скрипучим, сиплым голосом:
— «Моя Марусечка», пожалуйста, молодой человек, — дрожащими руками залез в карман, вытащил купюру, протянул мне.
— Тут скрипка нужна, — задумался я, отстранил руку старика, но тот резким движением всунул мне в карман пиджака. — Гитары мало будет.
— Ничего, ничего, пусть будет гитара, — с радостью пробормотал старик.
— Скрипка нужна?
За столом, где ужинали музыканты ансамбля, развернулся к нам длинный худой парень с густой шевелюрой русых волос. Вскочил, оказавшись около оркестровой ниши, вытащил скрипку. Приложил к плечу и энергично сыграл проигрыш «Марусечки».
— Виртуоз, Паганини, — искренне восхитился я. — Как звать?
— Алексей. Алёшка, — представился он, опустив скрипку, снисходительно улыбаясь.
— А меня — Олег, будем знакомы, — я протянул ему руку, которую он сжал тонкими, длинными, но сильными пальцами. — Зачем же ты в кабаке лабаешь? Тебе прямая дорога на конкурсы.
— У-у-у, конкурсы. Там все забито, не протолкнёшься. А я здесь в десять раз больше получаю, чем в консерватории. Ну, давай, попробуем что ли.
Я устроился удобно в кресле, повесил гитару на ремне на плечо, провёл по струнам, вспоминая мелодию. Но тут Алёшка приложил скрипку к плечу, и начал резво водить по струнам, задавая ритм. Окрылённый музыкой, я провел по струнам, запел, пытаясь подражать Петру Лещенко, хотя у меня голос ниже, чем у него.
https://vk.com/audio-2001830250_50830250
Алексей умело включался в нужном месте, выдавая невероятно сильный и эффектный проигрыш, а я исполнял эту простенькую песенку. Моя гитара выплёскивала яркие, глубокие звуки, а струны на втором грифе резонировали и придавали удивительно проникновенное звучание.
Закончив петь, я взглянул в зал, увидел, что оставшиеся пересели ближе к оркестровой нише и слушали с вниманием. Бедный старичок сидел на кресле у стола, опустив голову, руки висели плетьми. Поднял лицо — две дорожки слез блестели на его дряблых щеках. Марина вскочила со своего места, встала на колени рядом:
— Пётр Сергеевич, вам плохо? — с каким-то испугом спросила, сжав его тощую руку.
— Нет, нет, Мариночка, все так чудесно, — захлёбываясь в словах проговорил он, погладив руку Марине. — Как душевно пел этот молодой человек. Так щемит душу.
Он вытащил из кармашка большой клетчатый платок, начал вытирать слезы, всхлипывая.
— Может чего-нибудь весёлое сыграть?
— Да-да, сыграйте ещё что-нибудь.
Я взял энергичный аккорд и запел куплет из фильма «Я — Шаповалов Т. П.», которым там поёт Вадим Мулерман.
Пётр Сергеевич встрепенулся, бросил на меня радостный взгляд, оживился, на лице возникла слабая улыбка.
— Да-да, это хорошо. Это правильно, — пробормотал он и тонким, квакающим голоском напел: «Мы — красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ»
А я продолжил уже громко:
— Как хорошо, — покачал головой старичок. — Вспомнил молодость, как я полком командовал в Гражданскую. Эх, какое было время. Молодость, молодость.
Я уж решил, что, выполнив пожелание, смогу наконец, спеть для Марины «Признание» Заболоцкого, как рядом обнаружил плотную фигуру мужчины за пятьдесят, сильные залысины, ещё тёмные волосы, но виски уже обильно посеребрила седина. Пиджак расстегнут, показывая довольно обширный живот, шея и лицо уже багровая от выпитого, несло от него дорогим табаком и коньяком.
— Слушай, парень, а ты чего-нить забугорное можешь сбацать? — он вытащил из кармана две салатовых бумажки с портретом Ленина, бесцеремонно засунул мне в карман пиджака.
— Битлов? Итальянцев?
— Да чо хочешь.
Я набрал побольше воздуха в лёгких, выдохнул резко. Ударив по струнам, начал аккорд за аккордом выдавать «Crazy Little Thing Called Love», стараясь не выпадать из рисунка мелодии, когда Фредди исполнял эту песню на Live Aid в 1985-м году. Повторить студийную запись к клипу, я, разумеется, не мог. Когда нужно было имитировать проигрыш Брайана Мея, ко мне вдруг подключился Алёшка и довольно точно воспроизвёл на скрипке и так виртуозно, что у меня аж мурашки пронеслись по спине.
Когда отзвучал последний аккорд под сводами, я взглянул на мужика, он стоял ошарашенный, челюсть чуть отвисла, моргал быстро, словно соображал что-то.
— А ты откуда взял эту песню? — поинтересовался он через мгновение.