Evgenii Shan – Енисей, река по меридиану (страница 5)

Тёплое солнце конца лета, нагретые доски Туруханского лесхоза. Я сижу на этом крыльце, ожидая прихода кого-нибудь. Прокопчённая энцефалитка и драный ватник никого не удивил в этом северном посёлке, когда я ранним утром узнавал, как пройти к конторе. Нож на боку и борода тоже никого не удивляли. Переплавили меня через Енисей трое местных подростков, которые в Сивер случайно оказались на реке. Наша партия вышла из болот к Енисею потому, что уже неделю не было хлеба и курева, вяленая рыба и немного рисовой крупы – это было всё наших продуктовых мешках. Переночевав на дебаркадере, появился самым ранним утром в конторе. Никого. По лесному обычаю, калитка не закрыта, замок накинут. Крыльцо из толстых лисвяжных досок покрашенных суриком уже нагревалось, солнце в этих широтах летом не заходит. Появившийся директор только развёл руками – «Волна же Енисее», потому и не забрали нас в оговоренное время. Доски скрипнули под ногами, прохлада в кабинете и приятный запах пыли от планшетов. Пили чай с сахаром и сушками, помощник лесничего, молодой совсем рассказывал о нелёгком житье на севере и агитировал приезжать. Я же писал диплом и выпускался этим годом. Он не подозревал, что сам я почти местный, вырос на этой реке чуть выше, а то, что он хочет ретироваться, тоже понял сразу. Выдал мне карту лесонасаждений, планшет кварталов, которые мы исследовали, пошёл распорядиться отправить за моими товарищами лодку. Запылённые окна небольших окошек, широкие доски пола, старый сейф и запах лесной конторы. Запах, который отныне на долгие годы будет частью моей жизни. Бумажная пыль картографических планшетов, запах кожи сёдел и уздечек, резиновых РЛО и чуть кислый запах дождевиков из брезента. Прохладный сумрак и яркие блики солнца в окошко. Комнаты в лесхозовских конторах никогда не заливает яркий солнечный свет. Вокруг всегда посажены ели и кедры.

Следующее крыльцо в головном районном лесхозе села Турачак было для меня транзитным. Высокое, на несколько ступенек и резными балясинами. Перевалочный пункт для многих лесников, для которых родные лесхозы находились за перевалами, по грунтовым дорогам в ста километрах. Растущие сосны с пронзительного золота стволами, нагретые деревянные ступени и незнакомое чувство затихшего воздуха. Весной и осенью на радиостанции в лесхозах всегда дежурство, пожароопасный период, сушь. Но если весной множество дел и жизнь в лесхозах кипит, то сентябрь притих, нежась в последних летних лучах и настороженно прислушиваясь к эфиру.

Стылое крыльцо в морозные тёмные дни Бийкинского лесопункта трещало от первых шагов, половицы визжали на морозе и щёлкали. Там жили мои товарищи, мастера. Сам я, мастер Чуйкинского лесопункта забегал лишь на минутку погреться. А когда сюда въехал лесхоз, крыльцо расслабилось, выровняло широкие кедровые доски свои, как будто расправило многолетние морщины старого вальщика. Здесь и сидел на завалинке Владимир Иванович, щурился на солнце по старчески и грел в его лучах ладони. В посёлке над ним подтрунивали, но глубоко уважали, как уважают всякого чудака, преданного своему делу. За его фотографии, слайды, каждый год показанные в клубе на наш профессиональный праздник, и за незлобливость. А контора лесничества на кордоне укрывалась выросшими елями и была уютной своей темнотой и знакомыми запахами, бумаг, седельной упряжи и резины РЛО. Каждое утро собирались лесники, курили в печку и резъезжались. Оставался только помощник лесничего да истопник. И было лесничество родным и неизменным в этом лесном посёлке, пережило смену многих директоров и лесничих, но оставалось верным своему долгу. Как оставались неизменными лесниками несколько мужиков при любой администрации.

Когда лесничество отстроило новую контору, на взлобке, на солнышке, с широким двором. Мы посадили там несколько ёлочек и кедров, старательно ухаживали за ними. Выходили покурить на солнышко и радовались ему. Старая контора в 50 метрах не ревновала нас, она оставалась конторой в наших разговорах, заезжей избой для гостей из других лесничеств и управления. Кордон так и оставался кордоном, стоял особняком в посёлке. Два жилых дома, старая контора и новая, кузница и конюшня. И сентябрьское солнце прогревало землю, курчавилась ромашка и спорыш, дышалось свободно. Здесь всегда оставалось ощущение, что ты на месте. Единственное место в посёлке, где солнце было весь день, не пряталось за гору. День лесника праздновали здесь. Смеялись, радовались тому, что все мы вместе, что ещё год прожит, и лесхоз не развалили. 200 лет лесному департаменту с моими фотографиями в республиканском альбоме, вместе с картинками других лесхозов. Все гордились, что Байгол тоже тут. Жалко только было, что нет некоторых, кто вложил свой труд в этот Байгол.

Солнце грело ступеньки крыльца, сентябрьский воздух висел неподвижно. Горы с синей тайгой улыбались, готовились к скорому ненастью. Мы знали, что эта тишина останется с нами. В осенние дожди, в лютые скрипучие морозы, в предновогодние дни, согревая лесников с ёлочных заготовок. Потому что кедровые доски крыльца напитывали солнце в себя, и это было нашей душой.

Кедровая доска, как ладонь матери – вроде и шершавая, а никогда не занозишься.

ОБЛАСОК

«Дай коры мне, о Береза!

Желтой дай коры, Береза,

Ты, что высишься в долине

Стройным станом над потоком!

Я свяжу себе пирогу,

Легкий челн себе построю,

И в воде он будет плавать,

Словно желтый лист осенний,

Словно желтая кувшинка!

Генри Лонгфелло, 1855 г. – в переводе И. Бунина

Лодочка лежала на берегу вверх днищем. Его, городского жителя и лесного таксатора, забросили сюда на моторке, пожелали удачи и оставили на две недели в одиночестве. Маленькая охотничья избушка и обласок – это всё, что напоминало о человеке в этих глухих болотистых местах. Север. Первое, что он сделал, это осмотрел маленькую лодочку на её надёжность. Дно было ровным и гладким, борта нашиты единственной досочкой, стык промазан смолой, весло лежала тут же, под ней. Очевидно, хозяин приходил сюда ранней весной, прибрал и избушку, и обласок, приготовил к лету. Городской таксатор в гудении комаров и мошек перетащил нехитрый скарб и провиант в охотничий закуток, а сам решил жить в палатке. Благо полянка перед избушкой была ровная и чистая, трава еще не успела подняться. Место было замечательным. Охотник никогда не поселился в худом. На Севере не принято прятать избушки, здесь чужаки не ходят, а старожилы свято блюдут охотничьи законы.

После установки палатки можно приступать к приготовлению ужина. Северный летний день длинный, но солнце уже начало задевать верхушки лиственниц, уже вечер. Комары гудели непрерывно и лезли во все щелки, даже вдохнуть, чтоб не проглотить пару особей, казалось было невозможно. Таксатор развёл костерок под ветхим навесиком, нацепил на таганок котелочек и чайник, найденный в избушке, закурил. Небольшая речка спокойно текла под берегом, кое-где рябило на кустиках осоки, но вода всё равно была как зеркало. Гладь её отражала берега, ивовые заросли и уходящее солнце. Вдруг захотелось опробовать эту гладь, глянуть, что там за поворотом, опробовать пирогу индейскую, напомнившую детские игры в индейцев и зачитанные книги. Хоть чуть-чуть, пока чай варится.

Горожанин осторожно спустил лёгкую лодку на воду, положил весло поперёк бортов, шагнул с берега. Лодка бешено закачалась, намереваясь опрокинуться, зачерпнуть воды, скинуть своего седока, как норовистая лошадь. Он присел от испуга, ухватился руками за борта, опустился на низенькую баночку у самого днища. Старенькая досточка-баночка, служившая сиденьем, была затёрта до блеска охотничьими штанами, это успокаивало. А лодочка сама, незаметно отходила от берега, как лёгкое пёрышко на глади коричневой болотной воды. Вода кофейного цвета в речке была по причине того, что речушка текла из болот Западно-Сибирской низменности, торфяные отложения красили её, но были и хорошей основой для различных мелких рачков, которые служили пищей рыбе. Рыбы, говорят, в таких речках полно.

Опустил весло в воду и гребанул. Лодка резко накренилась, чуть не зачерпывая бортом воду, развернулась почти на месте. Как же тут грести то? При посадке человека, лодочка просела, от края борта до воды не больше десяти сантиметров. Короткое весло с одной лопастью было удобным, но тяжёлым. Вся романтика индейской пироги сразу же сошла на нет полной невозможностью справиться с ней. Кое-как вернулся к берегу, вылез, вымочив ноги, так как лодка и тут стремилась вывернуться из-под неумехи. Привязал к колышку на берегу и пошёл пить чай. Котелок почти весь выкипел, но чайник был почти полон. Горсть заварки сразу же наполнила окружающий мир волнующим запахом. Банка тушёнки и щедрый ломоть свежего хлеба. Благодушное настроение вернулось. Комары сбились в большой тёмный столб, висели над поляной. Это к ветру, скорее всего. Досаждать стали чуть меньше, хотя своих атак полностью не оставили. Надо идти спать, хоть день никак не хотел уходить. Солнце, как заколдованное, висело над краем леса и не хотело уходить. Наконец оно нырнуло в хвою, оставляя красное зарево заката. Вокруг всё смолкло. Надо успевать заснуть, а то сейчас и восход незадолгим последует.