Evgenii Shan – Енисей, река по меридиану (страница 4)
Она из немногих приезжающих из города, ходила по гостям к старикам и старухам. И они её с радостью принимали, делились с ней своими переживаниями и рассказывали о жизни. Она была резидентом этого таёжного села в большом городе. Тётя Маруся Зимариха, дед Фокин, знаменитый своими рыбацкими рассказами, лёлька тётя Тюня Гуляева, дочь горного инженера. Все те, кто подкармливал в голодные годы соседских ребятишек и кто делегировал в новую жизнь, в поход за паспортом по зимним «станкам» через Тею. Она привозила гостинцы чуть ли не для половины деревни, и это было её благодарность своим землякам. Благодарность естественная, которая вырастала из желания увидеть радость в глазах друзей и соседей. А они в свою очередь давали с собой в город звенышко малосольной осетрины, пакетик жёлтой картошечки «кулички» и своё доброе отношение. И так незаметно, добро цеплялось за добро и множилось, а если и возникали в деревне какие-нито распри, но оно как-то само по себе пресекалось. Как учила её бабушка Анна, как она учила детей – «Пусть тебе делают плохо, а ты делай хорошо…». И вроде нехитрый совет, а сила в нём огромная. Сила любви, добра и справедливости.
Мать всегда говорила – «Боюсь реки», он так и не научилась плавать. «Боюсь болота ужасно», и шла с удовольствием вслед за проводником собирать клюкву по моховым кочкам. «Боюсь медведя» и, самым большим удовольствием для неё было походить по бору брусничному, собрать ведро белых боровых груздей и туес брусники. «Мишка медведь, где в ту пору был, когда батюшка Христос по земле ходил. Как в ту пору испугался его, бежал, рюхал, так и меня бойся, беги и рюхай», такой заговор снимал весь страх и служил гарантией безопасности в тайге от медведя. Если и встречался когда, мы кричали ему – «Здесь мы, здесь!», давая понять, что это нас надо бояться. Медведь уходил, сторонился женщины с ребятишками. Молитвы и заговоры передавались по поколениям и работали своей нехитрой магией. Потому что магия та заключалась в отношении людей между собой, в отношении чалдонов к реке-кормилице, в отношении кержаков к тайге и всему живому в ней. Принцип ахимсы соблюдался неукоснительно, а добыть зверя или рыбу было не только удачей, но правильным способом выживания. Ради баловства или спорного удовольствия никто никогда не ходил на охоту. Непричинение зла живому было в самой культуре таёжного люда, который был органичной частью этого мира.
Осень приходила неслышно и начиналась с холодных северных ветров. «Сивер» поднимал нешуточные волны, река и небо чернели даже в ясный день. На реку в ту пору никто не ходил, только колхозный катер «Чих-пох» боролся с волнами, увозя доярок на дойку. И периодически приходила грустная весть из соседних сёл, что опять кто-то «Енисей сквасил». Утонул по неосторожности, перевернув лодку на этих волнах, утянула вниз намокшая телогрейка. Когда дул Сивер, без телогрейки уже не ходили. Среднее течение рек Енисей в один день становилось Енисейским Севером. Относились к таким вестям с грустью и сожалением, молились украдкой и продолжали жить. Потому что в жизни было место и грустному, которое перемежалось с весёлыми праздниками, цветными половиками и хмельной брагой. И те же половики застилали скамьи на поминках, и поминали своих усопших той же брагой.
ПОКРОВ
Та осень выдалась долгая. Начало октября, мелкая морось вдруг прекратилась и стало сухо. Сухо и холодно. Енисей серой полосой катился к океану, верховка только немного морщила его поверхность, вода казалась тяжёлой, отражая осеннее небо. После окончания первого курса института и после первой долгой экспедиции в Саяны я приехал домой, в деревню. Мы сидели с братом на носу дюральки и курили. Енисейская галька шелестела под ногой. Серьга собирался в интернат, последний класс. Я уезжал из деревни. Уезжал в большую жизнь теперь навсегда. Мы курили Прибой и молчали. Наверное, понимали, что детство наше давно закончилось и без всякой юности давно уже вступило во взрослую жизнь. И понимали, что мы расстаёмся надолго, может, навсегда.
Мы не были приучены к сентиментальности, и когда Серьга пошёл к поселковскому автобусу, он только махнул рукой на прощание. У самой двери оглянулся и что-то хотел сказать, но только вздохнул. Обнялись в первый раз мы после долгих 20 лет, а тогда даже не обменялись рукопожатием. Нам не надо было лишних слов или движений, мы понимали друг друга и так. Серьга оставался, а я уезжал навсегда. Потом я ещё несколько раз навещал деревню, но ненадолго, уже только гостем, а затем и вообще канул в горной тайге, ушёл в далёкие дали. В мои краткие приезды мы уже не виделись с ним, брата забрали в армию. После института я стал догонять его, перебрасывались мы с ним письмами на полевую почту и бравыми фотографиями в форме. Но свидеться довелось только в Красноярске, когда приехал он орден получать от генерал-губернатора Лебедя, а я спустился с Алтайских гор изрядно потрепанным.
Покров на носу и шелестящая галька под ногами. Ещё не вывезенные поленницы дров под угором и серебристые тела казанок цепями прикованных к мёртвым якорям на берегу. Только в самом верху деревни оставалось несколько больших деревянных лодок для того, чтоб можно было сено приплавить из-за реки. Лежали они черными китами у кержацких изб в ожидании следующей навигации и деревня на том обрывалась. Мельница так и осталась своим названием, растворяясь в небытие. Не осталось даже старых лисвяжных окладов крест на крест положенных высотой в мальчишеский рост. Мелкие почерневшие кустики душички между камушками уже умерли до весны. Тишина казалась осязаемой. Никогда я ещё не бродил один по берегу и все как будто дали мне возможность попрощаться с прошлым. Берег был пуст.
Молодёжь собралась на конюшне, той половине большого деревянного строения, что пустовала. На толстых бревнах потолочных балок были подвешены качели. Качались и качали девчонок, одетые уже в свитера и фуфайки. Место то являлось явочным перед походом в клуб для всех верховских. «Ну что, городской? Поехал? Не плошай там, да и не забывай». Девчонки лукаво смялись, парни пожали руку. Многих из них я долго не увижу.
К вечеру Енисей стал свинцовым, небо опустилось низко, похолодало. А наутро, проснувшись, увидели тоже серое низкое небо, но река была белёсой, летел мелкий снег. Покров. Здесь он не лежал тонким покрывалом на земле и травах, он делал скользкой береговые камушки, колол лицо и вихрем кружился над серой водой, вместе с ней уносился к Ледовитому океану. Но это ненастье приносило какое-то облегчение. Оно было заключительным аккордом осени, свершившимся событием. И хоть не был это снег на Енисейском севере белым и пушистым, он всё равно оставлял то ощущение, которое старики выразили точно – «Вот и выпал снежок, все грехи наши прикрыл». И на самом деле, снег постепенно закрывал вырытые огороды, почерневшую крапиву под заборами из дранки, коровьи лепёшки на скотном дворе. Холод усиливался, но всем приносил облегчение. Вот и зима уже.
Как ни пытались нам представить великий двунадесятые праздник Покрова Святой Богородицы, все от мала до велика знали, Покров закрывает землю одеялом до весны. Это окончание осени, «отжинки» в колхозах и совхозах, после него уже можно капусту рубить, а там и скотину прибирать на зиму. За Покровом и рыба скатываться начинала с речек, и последняя утка отходила стаями на юг. Белка и соболь начинали выкунивать вдруг быстро, прямо за день. Покров для нас был ежегодной вехой в жизни. Для старой сибирской деревни без крестных ходов и церковных песнопений. Просто перекреститься «Слава тебе, господи», как кряжистые бородатые дядя Лёня и дядя Вена, стоя на угоре и смотря куда-то вдаль.
Покров помнился всегда. И всегда оставался не светлым праздником, а днём, который сулил теперь сытость и отдых, да смену занятий и распорядка. Как тяжело было услышать из письма от Серьги, что брат Коля ушёл как раз в Покров. Как всегда, где бы я ни находился, выходил на стылую улицу и подставлял лицо колючим осенним снежинкам. Закуривал папиросу, прикрывая в ладошках огонёк спички, и всплывало ощущение свинцовой ширины Енисея и берега размытого белёсым туманом. Оно так и осталось в сердце на всю жизнь.
ДЕРЕВЯННОЕ КРЫЛЬЦО
День лесника – праздник посредине сентября в самое бабье лето. Горячее солнце, как бы прощаясь на долгую зиму, грело усердно, ласкало. Старый инженер охраны и защиты леса сидел на крыльце лесхоз и подставлял ладони этим лучам. В посёлке было тихо, как бывает всегда в рабочий полдень. До 200 лет Лесного департамента он не дожил совсем немного, до юбилея дела, которому он отдал всю свою жизнь. Сейчас, вспоминая Ветрова Владимира Ивановича, я вспоминаю и все свои лесхозы, деревянное крыльцо каждого, доски которого ласково нагреты осенним солнцем.
Лесники – народ особый. Корпоративная общность работников леса, особая каста среди людей, они отличаются даже от охотников и лесорубов. Бережное отношение к лесу, охрана леса, а не его эксплуатация. Люди это разные, плохие и хорошие, пьяницы и трезвенники, попадаются и хапуги, и бессребреники. Но все они лесники, люди, которые охраняют лес от пожара, отводят его в рубку, проверяют деляны и, сажают, сажают молодой лес. День Лесника для лесных посёлков – день особый. День, в который весь посёлок чувствует какую-то общность.