Евдокия Краснопеева – Куколка (страница 14)

 Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.

– Стихи действительно чудные, – совершенно нескромно подтвердил Шербрук и тут же огорошил признанием. – Да только, они не мои. Написаны уже достаточно давно господином склонным к стихосложению гораздо более моего. Прочёл их в альбоме у одной своей знакомой и запомнил. А тут Ольга Николаевна подступилась – как с ножом к горлу. Вот и принял грех на душу – изложил труд достойного стихотворца под своим именем…

– Как можно? – пролепетала растерянно Варенька.

– … и нисколько в этом не раскаиваюсь. – Закончил Александр весело.

Варя рассердилась:

– Притворство, выходит, у вас в крови?

Она памятовала больше о прошлой прогулке, чем о стишках, и граф это понял. Его смородинные очи сделались глубокими и бархатными, а голос понизился до мягкого шёпота.

– Только, когда это для меня ничего не стоит.

Он поддразнивал девушку, но Варя в своём смятённом состоянии этого не поняла.

– Вот как! – зрачки её полыхнули сапфирами, ярко и угрожающе. – Значит, вы привыкли разбрасываться ничего не значащими обещаниями? И поделом мне! Впредь не буду такой дурочкой.

Варя не хотела этого говорить. Видит Бог, не хотела! Только слова, рождённые саднящей в груди обидой, выскочили сами. Осознав весь ужас произнесённого (ещё бы, Варенька не только созналась, что была увлечена любовной романтикой, предложенной графом, но и признала, что придавала ей серьёзное значение, как оказалось, совсем ей не свойственное), барышня рванулась прочь от собеседника чуть не бегом. Она с трудом сдерживала набегавшие слёзы.

Куда как здорово! Метаться потревоженной клушей по гостиной Ольги Николаевны, первой в мире сплетницы и интриганки; давать пищу для пересудов – в своём ли уме Варвара Ильинична?

Граф следом не кинулся, соблюдая благоразумие.

– Какая непосредственность и чистота, – бормотал он задумчиво, – ни капли притворства и глупого кокетства… и красота, почти божественная своим совершенством.

Оставалось задать себе вопрос, что он намерен делать с этими открытиями.

А Варя торопилась скрыться в туалетной комнате. И надо же! – нос к носу столкнулась с хозяйкой дома.

– Что это с вами, Варенька? – сладко запело мелодичное контральто. – Кто вас расстроил?

Варвара Ильинична, стиснув зубы, совсем непочтительно прорвалась сквозь преграду и облегчённо прихлопнула дверь, наваливаясь на неё всем телом. Вдруг вздумается госпоже Кокошиной проявить упорство в своём любопытстве?

Девушка представила, как Ольга Николаевна ходит по зале и с таинственным видом делает скользкие намёки. Можно и не сомневаться, к концу вечера будет измышлена какая-нибудь пикантная история, главной героиней которой будет барышня Коржавина.

Сколько таких историй слышала сама Варенька и тоже ахала испуганно, скандализированная пикантными подробностями…

Голова девушки пошла кругом. Она прикусила внутреннюю часть щеки зубками, надеясь, что боль вернёт ей ясность мыслей. Помогло. Враз успокоившись, Варвара Ильинична спросила себя холодно: «Чего всполошилась? Ведь всё решено ещё вчера. Остаётся только отыскать Петеньку».

Глава 12

Элизабет спала два дня к ряду, ничего не ощущая и не слыша. Изумлённые возгласы доктора Филдинга, поражавшегося столь глубоким и долгим забвением, обошли её стороной. И к лучшему – не то, натерпелась бы страху.

Эскулап разглагольствовал о неестественности происходящего и стращал графа возможностью заполучить в приживалки «особу, подвергшуюся дегенеративным изменениям».

– Мне выбросить несчастную на свалку? – поинтересовался Чарлз надменно.

– Я могу отправить бродяжку в работный дом.

– Лучше сразу на кладбище. Не думаю, что она способна выполнять какую-нибудь работу, по крайней мере, сейчас.

С тем и расстались.

Беллингтон не настаивал более на визитах доктора, и Филдинг, сухо поджав губы, удалился, бормотнув себе под нос, о высокомерии и дворянской спеси.

Доктор, возможно, изменил бы своё мнение, если бы мог видеть с какой осторожностью и терпением граф, спустя полчаса, лично патронажествовал у постели пострадавшей.

Уже с привычной сноровкой Чарлз обтирал тело женщины мягкой тканью, смоченной в розовом отваре с капельками уксусной эссенции.

Помогала ему Софи. Девушка прижимала крепко к груди чашку с отваром и старалась не смотреть на лежащего у кровати недовольного Аякса. В этом, собственно, и заключалось её участие в милосердной акции.

Беллингтон, памятуя о неудачном опыте горничной в оказании первой помощи, предпочитал всё делать сам. Ему доставляло удовольствие касаться гладкой кожи женщины, и поэтому движения были неторопливы, почти нежны…

Что-то влажное и мягкое скользило между грудей, заставляя мышцы напрягаться в сладостном возбуждении. Элизабет почувствовала, как соски сладко заныли и сморщились, наполняемые соком желания. Девушка затрепетала веками и остолбенела: лицо, склонённое почти к самой её голове, было потрясающе; правильные черты лица, мужественные, твёрдые удачно сочетались с крепкой шеей и широкими плечами. Не помня себя, Бет сомкнула ладони на этой напряжённой шее и запуталась пальцами в завитках каштановых волос, росших намного свободнее, чем того требовали приличия. Она даже потянулась к мужчине телом, обманутая собственными ощущениями и бережными руками незнакомца, потому как именно его пальцы рождали чувства, отказаться от которых было непросто.

– Вижу, вам значительно лучше, – голос звучал сухо и даже надменно.

Что-то до ужаса знакомое показалось Элизабет в этих интонациях. Она раскрыла непослушные глаза ещё шире и заморгала быстро-быстро, пытаясь избавиться от застилавшей глаза пелены. Когда же чёткость восприятия была восстановлена, Бет едва не засмеялась невероятным превратностям судьбы, решившей сегодня, как видно, улыбнуться во все тридцать два зуба. Улыбка вышла скверной, если не сказать, отвратительной. Перед Элизабет был граф Беллингтон собственной персоной. И это его шею Бет тискала в припадке любовного томления.

– Мне настолько хорошо, что я могла бы уже и уйти! – выпалила девушка стремительно и тут же скривилась от боли.

Разбитые губы треснули от чересчур рьяной попытки высказаться, и солоновато-приторый привкус собственной крови поселился во рту. Элизабет судорожно сглотнула, понимая, что находится на грани того, чтобы освободить желудок прямо на своего заботливого покровителя. Ведь, как не крути, своим спасением она обязана именно графу. Впрочем (Бет криво усмехнулась), первоначальным источником её злоключений является тоже он: тётка взбеленилась от неудовольствия его светлости и отдала несчастную Элизабет во власть крючкосотворённого убожества.

– Я могу отправить вас домой, – Чарлз неторопливо повёл полотенцем по гибким рукам, всё ещё вскинутым к верху, цепляющимся за его плечи. – Если вы сообщите место своего проживания и своё имя.

Бет тупо уставилась на движущуюся ткань и слабо зашевелила сонными мозгами. Граф её не узнал? Стоит ли искать в том выгоду? Ведь, что не говори, желания вновь лицезреть мистера и миссис Муркок она не испытывает. Может, стоит выиграть немного времени… связаться с Джастином… уж он-то помочь не откажется… помниться, Абигайль говорила, что в Лондоне у неё есть ещё родственники, в услужении у какого-то лорда. Вот только, услышанная украдкой, фамилия никак не всплывала в памяти.

Элизабет вела носом вслед за руками графа и едва не уткнулась в свой собственный живот – белый, чистый и абсолютно голый.

________________________________________

*** – Ишь, вылупил пустые зенки. Небось, не бельмеса по-нашему не смыслит, – бормотала Марфа, нерешительно переступая с ноги на ногу.

Она всё ещё запалено дышала, потому, как бежала по аллее, до куда подвезла её навозная телега, во все свои силы так, что тяжёлые груди подпрыгивали и глухо ударялись о живот.

Нянька была полна злости и решимости. А всё почему? Из-за англичанина этого проклятущего.

Не доглядела мамка, не уберегла дитятко.… Началось всё с того, что Марфа не обнаружила Вареньку, когда принесла ей полдничать черничные блины с густой сметаной. Тут бы ей сразу и бить тревогу – ан, нет! Правду говорят: голова без ума, что фонарь без огня. Вот и её садовую головушку осветило не сразу. Сначала Марфа выглянула в окно и обежала взглядом сад. Там, среди кустов акации и жимолости что-то мелькало, и нянька решила, что это Варенька гуляет по саду. Тем и успокоилась. А зря! Лишь первые сумерки обозначились в потаённых, самых укромных закоулках, готовые начать свои стремительные завоевания, когда наступит заветный для них час, Марфуша всполошилась по-настоящему. Да так, что направилась прямиком к Ивану Савовичу и спросила сурово:

– Куда это Варвара Ильинишна у нас подевалась?

Господин Коржавин вновь был увлечён чтением и ответил рассеянно:

– Давеча, Наденька Калязина за ней заехала. Отправились мерить какую-то потрясающую шляпку.

– И то…и то…и то…– закивала Марфа не в силах произнести ничего кроме этих двух звуков, которых и словами-то назвать нельзя.

Нянька пятилась толстым задом к дверям, а хотелось ей завопить:

– Госпожа Калязина третьего дня уехала к тётке и не возверталась ещё!

Хрупкая надежда, что свежие новости не коснулись её уха, и Наденька успела вернуться, заставили бабу спросить:

– Здоровье-то как у Пелагеи Львовны? – имея в виду старую барыню Калязину.