Эван Хантер – Покушение на Леди. Выкуп Кинга. Под утро (страница 90)
— На туалетном столике кое-какая почта.
— Для нас что-нибудь есть?
Хейвз пожал плечами.
— Перечень выплат из ее банка. Погашенные чеки. Может, и пригодится.
— Может, — согласился КарелЛа. — Посмотрим, что надыбает лаборатория.
На следующий день заключение из дабораторшг было готово, результаты вскрытия тоже. Вместе это было уже кое-что. Прежде всего детективы узнали, что девушка принадлежала к бедой расе и была лет тридцати от роду.
Да, к белой.
Полицейские немало подивились — ведь на ковре явно лежала негритянка. У нее была черная кожа! Не загорелая, не цвета кофе, не коричневая, а черная — такой густо-черный оттенок встречаешь у аборигенов, которые целыми днями жарятся на солнце. Казалось, полицейские сделали вполне логичный вывод, но смерть, как известно, большая мастерица стричь всех под одну гребенку, при этом горазда на всякие чудачества и номера, и самый лихой из них — изменить внешность. Смерть способна превратить белое в черное, и когда эта зловредная старуха переступает твой порог, становится не важно, кто с кем ходил в школу. О пигментации, друзья мои, речи больше нет. С виду лежавшая на полу девушка казалась чернокожей, но была она белой и в любом случае остывшей, как и полагается трупам, а хуже этого и быть ничего не может.
Из рапорта следовало, что тело девушки находилось в состоянии прогрессирующего разложения, а дальше шли такие понятные лишь посвященным термины, как «общее раздувание полостей, тканей и кровеносных сосудов», «почернение кожи, слизистых и радужных оболочек, вызванное гемолизом и воздействием сульфида водорода на пигмент крови», а по-простому все объяснялось тем, что был август, стояла жуткая жара, и девушка лежала на ковре, который хранил тепло и ускорил разложение после наступления смерти. Из этого можно было заключить, что с учетом погоды труп девушки разлагался уже крк минимум двое суток, то есть смерть наступила примерно первого августа.
В одном из рапортов говорилось, что одежда на девушке была куплена в крупнейшем универмаге города. Вся одежда в ее жилище была довольно дорогой, но кто-то из лаборатории счел необходимым указать, что все ее трусики были украшены бельгийскими кружевами и стоили 25 долларов пара. Было также отмечено, что тщательный осмотр одежды и тела не выявил следов крови, спермы или масляных пятен.
По заключению следователя, производящего дознание, смерть наступила от удушения.
Сколько всего наука может выжать из обычной квартиры — просто поразительно! Не менее поражает и куда более огорчает другое — жаждешь отыскать на месте убийства хоть какую-нибудь зацепку и не находишь ровным счетом н… Меблированная комната, в которой задушили Клаудию Дэвис, была полна соблазнительных поверхностей — отпечатки пальцев, выходи строиться! В шкафах и ящиках лежали горы одежды, и там могли быть следы чего угодно — от пороха до пудры.
Но ребята из лаборатории обработали все поверхности, просеяли все возможные пылинки, все, что надо, отфильтровали, потом отправились в морг, взяли отпечатки пальцев у усопшей Клаудии Дэвис и в результате оказались ни с чем. С абсолютным нулем. Нет, не с абсолютным. Оказалось, что в их распоряжении множество отпечатков пальцев Клаудии Дэвис и множество пылинок, собранных со всего города и прицепившихся к ее обуви и мебели.
Нашлись и кое-какие документы, принадлежавшие убитой, — свидетельство о рождении, диплом об окончании школы в Санта-Монике, просроченный библиотечный билет. Ах да, еще ключ. Ни к каким замкам в комнате он не подходил. Все скопом отвезли в 87-й участок, а в конце дня Сэм Гроссман лично позвонил Карелле посочувствовать — ничего интересного найти ие удалось.
В комнате детективов было душно и шумно. Разговор с Сэмом носил до смешного односторонний характер. Карелла, еще раньше вываливший на стол содержимое пакета из лаборатории, лишь хмыкал да время от времени кивал. Наконец, поблагодарив Гроссмана, он повесил трубку и уставился в окно, выходившее на улицу и в Гровер-парк.
— Что-нибудь интересное есть? — спросил Мейер.
— Угу. Гроссман считает, что убийца был в перчатках.
— Очень мило.
— Мне кажется, я знаю, от чего этот ключ. — Карелла поднял ключ со стола.
— Да? И от чего же?
— Ты ее чеки видел?
— Нет.
— На, посмотри.
Он открыл плотный банковский конверт, адресованный Клаудии Дэвис, разложил чеки на столе, потом развернул желтый банковский перечень выплат. Мейер стал внимательно изучать экспонаты.
— Конверт Коттон нашел в ее комнате, — пояснил Карелла. — Перечень выплат за июль. Это все чеки, которые она выписала, по крайней мере все, оплаченные банком к тридцать первому.
— Чеков-то много, — заметил Мейер. — Двадцать пять. Что ты об этом Думаешь?
— Я знаю, что я думаю, — сказал Карелла.
— И что?
— За этими чеками — целая жизнь. Смотришь на них и будто дневник читаешь. Здесь есть все, чем она занималась в прошлом месяце, Мейер. Все ее походы в универмаг, визит к цветочнику, к парикмахеру, в кондитерский магазин, даже к обувщику. А это видишь? Чек выписан для бюро похоронных услуг. Кто бы это умер, а, Мейер? А это что? Она жила в доме миссис Модер, но вот чек на адрес шикарного жилого дома в Саут-еейде, Стюарт-сити. А некоторые чеки выписаны просто на имена, на людей. Это дело рыдает по конкретным людям. Где они7
— Взять телефонную книгу
— Погоди. Взгляни на перечень банковских выплат. Она открыла счет пятого июля, положила тысячу долларов. Вот так, ни с того ни с сего взяла
— И что тут странного?
— Может, и ничего. Но Коттон обзвонил другие банки в городе, и оказалось, что у Клаудии Дэвис солидный счетец в банке «Хайленд траст» на Кромуэлл-авеню. И очень даже солидный. .
— Сколько? »;.»
• — Около шестидесяти тысяч. ' •“ •
— Что-о? ‘
— Что слышал. И со счета в «Хайленд траст» она в июле ничего не снимала. Откуда же взялись деньги, которые она положила в «Сиборд»? .
— Это был единственный вклад?
— Сам посмотри.
Мейер взял в руки документ.
— Первый вклад она сделала пятого июля, — пояснил Карелла. — Тысяча долларов. Двенадцатого июля — еще тысяча. И еще одна — девятнадцатого. И еще одна — двадцать седьмого.
Мейер нахмурился.
— Четыре штуки. Денежки солидные.
— У все это — меньше чем за месяц. — .-•аж
— Так ведь еще шестьдесят штук в другом банке лежит.
— Не знаю. Что-то тут не стыкуется. Носит бельишко в бельгийских кружевах, а живет в конуре с умывальником. Что это вообще за фокусы? Два банковских счета, двадцать пять долларов выкидывает, чтобы только задницу прикрыть, но при этом живет в клоповнике, за который платит всего шестьдесят в месяц.
— Может, она в розыске?
— Нет. — Карелла покачал головой. — Я проверял. Преступного прошлого у нее нет, никто ее не разыскивает. Пока, правда, не пришел ответ на мой запрос в ФБР, но наверняка и у них на нее ничего нет.
— А что с ключом? Ты сказал…
— Да. Тут, слава богу, все просто. Гляди.
Из стопки чеков он вытащил желтую квитанцию и протянул ее Мейеру. Тот прочитал бумажку.
— Она абонировала сейф в банке в тот же день, когда открыла там счет? — спросил Мейер.
— Точно.
— И что в сейфе?
— Хороший вопрос.
— Стив, хочешь сэкономить немного времени?
— Ясное дело.
— Давай возьми ордер на осмотр сейфа до того, как пойдем в банк.
ГЛАВА III
Менеджером банка «Сиборд» оказался лысый мужчина лет пятидесяти с небольшим. Вспомнив теорию о том, что люди схожей наружности относятся друг к другу с симпатией, Карелла отдал инициативу Мейеру.
Выудить что-нибудь у мистера Андерсона, менеджера банка, было не просто, уж больно застенчивый от природы был человек. Но детектив Мейер Мейер был самым терпеливым человеком в городе, если не во всем мире. Его терпение было скорее благоприобретенным, нежели врожденным. Собственно, он много чего унаследовал от своего отца, весельчака по имени Макс Мейер, но не терпение. Ибо терпением Макс Мейер как раз не отличался, нрава был вспыльчивого, буйного. К примеру, когда жена сообщила ему, что ждет ребенка, Макс разъярился до крайности. Он был большой охотник до шуток. Другого такого шутника во всем Риверхеде не было, но эта конкретная шалость природы его почему-то не позабавила. Ему казалось, что жена уже давно пребывает в том возрасте, когда о зачатии не может быть и речи даже в самых смелых мечтах. До старческого слабоумия ему было еще, как он полагал, далеко, но ведь годы берут свое, и появление младенца едва ли благотворно скажется на его жизни. Все в нем булькало и клокотало, но приход ребенка в мир неотвратимо надвигался, и Макс тем временем готовил месть, вынашивал розыгрыш, который всем розыгрышам положит конец.
Когда ребенок родился, он нарек его Мейером — великолепное имя, особенно в сочетании с фамилией. Новорожденный вступал в жизнь с двухствольным прозвищем: Мейер Мейер.
Что ж, забавное имя. С этим нельзя не согласиться. Можно даже надорвать живот, смеясь над этой шуткой… но как быть, если ты робкий тихоня, да к тому же еще ортодоксальный еврей, а живешь в квартале, где тон задают иноверцы? Малышня в квартале считала, что Мейер Мейер произведен на свет специально им на потеху. Если им требовался предлог, чтобы его отмутузить — хотя они вполне обходились и без предлога, — на выручку всегда приходило его имя. «Сожжем Мейера Мейера — спалим жида и фраера!»— кричали они, а потом гнались за ним по улице, догоняли и устраивали ему веселую жизнь.