Эван Хантер – Ненавистник полицейских. Клин. Тайна Тюдора. (страница 101)
Нельзя сказать, что Хернандес без труда осуществил свое решение служить в городской полиции. Прежде всего он столкнулся с предубеждением, царившем в самой полицейской среде, не говоря уж о своих соотечественниках-наркоманах. К этому надо добавить своеобразное отношение к нему некоторых жителей округа. Он скоро обнаружил: его считают «своим» и ожидают, что он будет закрывать глаза, когда они допускают нарушения, требующие вмешательства полиции. Но к счастью Фрэнки был не способен закрывать глаза на нарушения. Он был приведен к присяге, носил форму и-должен был выполнять свои обязанности.
Кроме того, нельзя было забывать о Деле, которому он себя посвятил.
Фрэнки Хернандес должен был доказать жителям своего округа, полиции, городу, а может быть, и всему миру, что пуэрторикг. нцы — это люди. А некоторые его коллеги, такие, как Энди Паркер, порой очень затрудняли продвижение благородного дела. До Энди Паркера были коллеги по отделу патрулирования, из-за которых его попытки продвинуть Дело оказывались тщетными. Хернандес вполне отдавал себе отчет, что даже если он когда-нибудь станет шефом отдела уголовного розыска или комиссаром полиции, вокруг всегда найдутся энди паркеры, готовые всегда напомнить ему, что за избранное им Дело надо бороться неустанно день и ночь.
В то же время для Фрэнки Хернандеса окружающий мир был чертовски реален, порой слишком реален в своей жестокости.
— Нет, Коттон, у меня никогда не возникает такого чувства, — ответил он.
- Наверно, дождь так действует, — сказал Хейвз и зевнул.
Судно «С. С. ФАРРЕН» носило имя известного и уважаемого джентльмена из Уайт Плейнз[12], которого звали Джек Фаррен. Если оригинал был добродушным, приветливым, располагающим к себе и всегда опрятным простаком, то его тезка оказался плохоньким, прогнившим, проржавевшим, грязным и сопливым суденышком.
Капитан был под стать своему судну.
Это был крупный, неуклюжий человек с лицом, покрытым трехдневной щетиной. Все время, пока Карелла с ним разговаривал, капитан ковырял в зубах щепочкой от спичечного коробка, то и дело причмокивая, всасывая воздух, чтобы освободиться от застрявших между зубов остатков завтрака. Они сидели в похожей на гроб каюте капитана, стены и потолок которой были пропитаны ржавой влагой. Капитан продолжал причмокивать и ковырять в зубах намокшей щепочкой. По единственному в каюте иллюминатору стекали капли дождя. В помещении пахло едой, потом и отбросами.
— Что вы можете рассказать мне о Карле Андровиче? — задал вопрос Карелла.
— Что вы хотите знать? — ответил капитан вопросом на вопрос. Его фамилия была Киссовский. Звук его голоса напоминал медвежье рычание. В его движениях улавливалась скрытая грация бронетанковой дивизии.
— Он давно плавает на вашем судне?
Киссовский пожал плечами.
— Два или три года. Что-нибудь натворил? Чем же он занимался с тех пор, как сошел на берег?
— Это нам как раз и неизвестно. Он хороший матрос?
— Не хуже большинства других. Теперь матросы ни хрена не стоят. Вот когда я был молодым, тогда матросы были действительно матросы. — Он опять причмокнул, втянув воздух между зубами.
— Судна были сделаны из дерева, а люди — из железа. — В унисон ему произнес Карелла.
— Что? — не понял Киссовский. — A-а, ну да. — Он попытался произвести некое подобие улыбки, которая больше смахивала на звериный оскал. — Ну, друг, я не так уж стар. Но, когда я был мальчишкой, матросы были матросами, а не битниками[13] в поисках посудин, перевозящих бананы, где бы можно было изучить, как эта штука называется… Дзэнь?[14] А потом вернуться и описывать свои приключения. Тогда матросы были мужчины! Мужчины!
— Значит, Андрович был плохим матросом?
— Не хуже большинства, пока не оказывался на берегу. Как только попадал на берег, становился плохим матросом. И мне приходилось обходиться с командой, в которой не хватало одного матроса. Должен вам заметить, что нехватка хотя бы одного члена экипажа осложняет ситуацию на судне. Понимаешь, друг, судно — это что-то вроде маленького города. Кто-то подметает улицы, кто-то водит поезда, кто-то включает вечернее освещение, какие-то ребята содержат рестораны, и все это обеспечивает жизнь города, сечешь? О’кей. Выбывает парень, который включает свет, что происходит? Ничего не видно. Или надо найти кого-то, кто бы делал эту работу вместо него, а это значит снять кого-то с другой работы, как видишь, как ни крути, такая ситуация портит всю картину. У Андровича это хорошо получалось. Да и вообще, матрос он был хреновый.
— В каком смысле?
— Все время в погоне за развлечениями. — Киссовский поднял руку, как — бы призывая Бога в свидетели. — «Живите так, чтобы светить миру, как свеча во тьме»— чепуха! В каждом порту, куда мы заходили, Андрович сходил на берег и напивался как сапожник. А женщины? Где только у него нет знакомых!
Куда его только не носило! Еще удивительно, что он не спутался с восточной мафией или. с кем-нибудь в этом роде. Развлечения! Единственное, что его интересовало!
— Ясно. Значит, женщина в каждом порту?
— Конечно, и беспробудная пьянка. Я не раз ему говорил: «Тебя дома ждет такая милая, любящая жена, ты хочешь наградить ее — подарком от этих восточных красоток? Ты этого добиваешься?» Смеялся надо мной: «Ха-ха-ха. Вы шутник». Жизнь воспринимает как шутку. Сходит на берег и спит с любой аппетитной красоткой. Разве это матрос? А?
— У него тоже была подружка в нашем городе, капитал Киссовский?
— Отбросьте церемонии с «капитаном». Зовите меня Арти, о’кей? А я буду звать вас Джордж или, как там ваше имя, и таким образом, мы покончим с формальностями, которые только нагоняют туман, о’кей?
— Меня зовут Стив.
— О’кей, Стив. Хорошее имя. У меня брат тоже Стив. Сильный, как бык. Представляешь, этот парень может голыми руками поднять грузовик.
— Арти, у Андроновича была в городе подружка?
Киссовский причмокнул, поковырял в зубах и задумался. Он сплюнул на пол, пожал плечами и сказал:
— Не знаю.
— А кто может знать?
— Может кто-нибудь из команды, хотя я сомневаюсь. Если на этой посудине что-нибудь случается, мне всегда об этом становится известно. Единственно, что я могу сказать, так это то, что вряд ли он проводил ночи, держа в объятиях маленькую красотку Бель Лулу, или как там ее звать.
— Мег? Его жена?
— Ну да, Мег. Ее имя вытатуировано у него на руке. Это та самая, которую он подцепил в Атланте. Не могу понять, как это ей удалось заставить его жениться на ней. — Киссовский пожал плечами. — Как бы там ни было, жениться он женился, но это не значит, что она заставила его сидеть с ней дома и играть в-домашний уют. Этот парень не из тех, кому нужен домашний уют. Он из тех,'кто хочет взять от жизни все. Домашний уют — для живущих вдали от шума городского, а не для карлов андровимей. Знаете, что он обычно делал?
— Что?
— Он обычно сходил на берег, я имею в виду здесь в городе. Недели две таскался по городу, живя, где ему заблагорассудится, прежде чем заявиться домой и сообщить, что мы приплыли. Возможно, это бывало дня за два до нашего отплытия. Можешь не сомневаться, приятель, этот парень знал, что наплести девчонке, чтобы она поверила. Мне кажется, она приятная малышка, и мне жаль ее. — Он опять пожал плечами и сплюнул на пол.
— Куда он заходил, когда не бывал дома? Где он болтался?
— Везде, где есть дамочки.
— Дамочек можно найти по всему городу.
— Вот он ошивался по всему городу. Могу поспорить на пять долларов, что он и сейчас развлекается с какой-нибудь красоткой. Он вернется к маленькой Скелет О’Харе или как ее там, как только у него кончатся деньги.
— У него было с собой только тридцать долларов, когда он исчез.
— Тридцать долларов, как бы не так! Кто вам это сказал? Когда мы возвращались из Пенсаколы, ребята затеяли крупную игру в кости. Андрович был одним из выигравших. Загреб где-то около семисот долларов. Это не такой уж пустяк, Стив. Прибавь к этому жалование за январь, ты знаешь, мы выплачиваем жалованье только когда возвращаемся в порт, если все это сложить, получается кругленькая сумма. А мы стояли в порту только два дня. Прибыли двенадцатого, а отплывали четырнадцатого, в день Валентина. Ну, за два дня трудно истратить больше двухсот долларов, согласен? — Киссовский задумался. — Как мне представляется, он отправился на судно, по дороге подцепил какую-нибудь штучку и весь этот месяц с ней развлекается. Когда деньги кончатся, Андрович появится дома.
— Так вы думаете, он решил погулять, да?
— Это в его духе. Когда мы были в Нагасаки, этот парень… Ну, это уже другая история. — Он помолчал. — Вы думаете, что с ним что-нибудь случилось, да?
— Не знаю…
— Не беспокойтесь. Проверьте публичные дома, кабаре со стриптизами и бары, а также районы всяких злачных заведений. Вы обязательно его найдете в одном из них. Только я не думаю, что он хочет, чтобы его нашли. Ну, что вы собираетесь делать, если заарканите его? Заставите вернуться к Мелиссе Ли^ или как ее там?
— Нет, это не в наших силах.
— Тогда какого черта беспокоиться? — Киссовский втянул воздух зубами и сплюнул на пол. — Не волнуйтесь. Он объявится.
Контейнеры для мусора стояли в проходе между двумя жилыми домами. На крыше каждого контейнера от дождя образовалась лужа. Пожилая женщина была в домашних тапочках, и поэтому шла по проходу очень осторожно, боясь ступить в лужу, она несла сумку с мусором к ближайшему контейнеру, прижав ее к груди, как ребенка, которому дают грудь.