Эван Хантер – Десять плюс один (страница 15)
– Ты о чем? – глянул на него Карелла.
– Вот было же время – смотришь на картину, а на ней – люди, – вздохнул напарник. – Все это осталось в далеком прошлом. Теперь художника люди не волнуют. Художникам нужна лишь экспрессия. Читал я тут статью про одного мужика… Знаешь, как он картины пишет? Берет голую натурщицу, измазывает ее в краске, а потом катает по полотну заместо валика. Вот и все – картина готова!
– Ты, наверное, шутишь, – покачал головой Стивен.
– Богом клянусь, все так и есть. Даже можно догадаться, где отпечаталась ее нога, где бедро, ну и так далее. Я же говорю, натурщица для этого художника – инструмент заместо валика или там кисти.
– Интересно, а он моет свои… хм… кисти в конце трудового дня? – поинтересовался Карелла.
– Вот чего не знаю, того не знаю, – развел руками Мейер, – статья об этом умалчивала. Там просто говорилось о том, как он работает, и приводилась пара репродукций его картин.
– Далеко продвинулись творческие люди, – покачал головой Карелла.
– Как раз наоборот, я считаю, что это возвращение к традиционной живописи, – не согласился Мейер.
– Это еще с какой стати?
– Он возвращает на картины людей, – пояснил напарник.
– Кстати, мы уже пришли, – сообщил Карелла.
Университет Рэмси располагался на другом конце маленького парка, залитого весенним солнцем. То тут, то там на скамейках сидели студенты, обсуждавшие буквально все: от спряжения глагола
– Какого еще делопроизводства? – не понял студент.
– Мы говорим об отделе, где хранятся данные о студентах, – пояснил Карелла.
– Каких студентах? Вы про отдел зачислений?
– Мы про бывших студентов.
– Выпускников, что ли?
– Ну-у-у… – Карелла замялся. – Мы не уверены, что интересующий нас человек закончил университет.
– Но он был сюда зачислен? Или остался навсегда абитуриентом?
– Не знаем, – ответил Стивен.
– А на каком отделении ваш человек учился? Дневном или вечернем?
– Тоже не знаем.
– А хотя бы факультет знаете?
– Нет, – вздохнул Карелла.
Студент удивленно посмотрел на детектива.
– Простите, но я опаздываю на пару, – наконец сказал молодой человек и пошел прочь.
– Мы явились на урок неподготовленными и заслуженно получили двойку, – прокомментировал Мейер.
– Давай поговорим с проректором, – предложил Стивен.
– Каким проректором? – передразнивая студента, спросил Мейер. – По приему студентов? По учебной работе? По студентам мужского пола? По студентам женского пола? А?
Проректором по приему студентов оказалась милая дама чуть за шестьдесят в накрахмаленной блузке с оборками и воткнутым в волосы карандашом. Звали ее Агнесса Мориарти, и как только детективы сказали, что они из полиции, проректор тут же сострила:
– Холмс и Ватсон наносят визит Мориарти.
– Карелла и Мейер, – с улыбкой поправил ее Стивен.
– Итак, джентльмены, чем могу вам помочь? – спросила дама.
– Нас интересует любая информация о женщине, которая некогда у вас здесь училась.
– И когда она училась? – уточнила Агнесса.
– Мы не знаем, – Мейер развел руками, – полагаем, что до войны.
– Когда именно «до войны»? – изогнула бровь проректор. – Джентльмены, университет был основан в тысяча восемьсот сорок втором году.
– Погибшей женщине был сорок один год, – промолвил Мейер, – таким образом, можно предположить, что…
– Погибшей? – переспросила мисс Мориарти.
– Да, мадам, – кивнул Мейер, – ее убили прошлым вечером.
Мисс Мориарти охнула:
– Тогда, я так понимаю, дело серьезное?
– Совершенно верно, мадам.
– Ну что ж, давайте подумаем, – вздохнула Агнесса. – Ей был сорок один год, а большинство наших студентов поступают в университет в восемнадцать лет. Получается, она поступила к нам двадцать три года назад. Вы знаете, на каком факультете она обучалась?
– Боюсь, что нет. – Мейер развел руками.
– М-м, попробуем факультет гуманитарных наук? – предложила проректор.
– Мисс Мориарти, мы полностью в ваших руках, – промолвил Карелла.
– Что ж, давайте поглядим, удастся ли нам что-нибудь откопать, – кивнула Агнесса.
Они обнаружили, что Бланш Руфь Леттигер действительно в 1941 году поступила на факультет гуманитарных наук университета Рэмси, на кафедру драматического и ораторского искусства. При поступлении она указала в анкете, что ей восемнадцать лет. Там же значился ее домашний адрес. Она приехала из Индианы. Из маленького городишка под названием Джонсборо с населением 1973 человека, располагавшегося неподалеку от Кокомо. После поступления в университет она временно поселилась по адресу Хосли-роуд, дом 1107. Проучилась на кафедре она всего один семестр – меньше пяти месяцев, после чего забрала документы. Поступок девушки остался для всех загадкой – училась она отлично, со средним баллом 3,8, притом что максимальный был 4. Мисс Мориарти не имела ни малейшего представления о дальнейшей судьбе Бланш Леттигер. Она больше не появлялась в университете и не пыталась выйти с Агнессой на связь.
И тут Карелла задал вопрос: а остался ли в университете кто-нибудь, кто может помнить Бланш Леттигер в ее бытность студенткой. Кивнув, мисс Мориарти тут же отвела детективов на кафедру драматического и ораторского искусства к профессору Ричардсону. Профессор оказался сухим стариком с манерами и осанкой актера, специализирующегося на произведениях Шекспира. Голос его звучал раскатисто и зычно. Говорил профессор с таким напором и экспрессией, словно стоял на сцене перед публикой и хотел, чтобы все присутствующие зрители – даже на галерке – не пожалели денег, потраченных на билеты. Карелла ни на секунду не усомнился, что каждое слово Ричардсона было ясно слышно даже в родном восемьдесят седьмом участке на другом конце города.
– Бланш Леттигер? – переспросил он. – Бланш Леттигер?
Грациозным жестом он поднес руку к голове, увенчанной гривой седых волос, и, зажав переносицу между большим и указательным пальцами, смежил веки, погрузившись в воспоминания. Наконец он кивнул, открыл глаза и промолвил:
– Да.
– Значит, вы ее помните? – уточнил Карелла.
– Помню. – Ричардсон повернулся к мисс Мориарти. – Душа моя, вы помните кружок «Парик и башмак»?
– Помню, – ответила Агнесса.
– В таком случае вы непременно должны помнить, как они поставили «Долгий путь домой».
– Боюсь, эту постановку я как-то упустила, – тактично ответила проректор, – на кафедре столько театральных кружков… Они ставят так много спектаклей…
– М-м… Да, пожалуй, вы правы, – согласился Ричардсон и повернулся к Карелле. – По решению кафедры я был куратором «Парика и башмака» целых четыре года. Бланш принимала участие в постановке того спектакля.
– Вы про «Долгий путь домой»?
– Да, – с достоинством кивнул Ричардсон, – славная, очень славная девушка. Я прекрасно ее помню. Как, собственно, и сам спектакль. Первая постановка в том году… Да, конечно, конечно, Бланш Леттигер… Она играла одну из… как бы помягче выразиться… одну из женщин легкого поведения…
– Вы хотите сказать, проститутку? – рубанул напрямик Стивен.
– Ну… – Ричардсон, замявшись, кинул взгляд на мисс Мориарти и, наконец, кивнул: – В общем, да.
Детективы переглянулись, но при этом ни один из них ничего не сказал.
– Чудесное, очаровательное дитя, – вздохнул Ричардсон. – Да, она была впечатлительной, эксцентричной, порой задумчивой, но при этом очень-очень славной и милой. Прекрасная актриса. Девушка, которую играла Бланш, по сюжету должна была говорить на кокни[3]. Так вот, Бланш практически сразу же удалось ухватить правильную интонацию и произношение. Очень впечатляюще, очень. И память у нее была превосходная. За первые два вечера репетиций ей удалось запомнить все свои реплики, а у нее была едва ли не самая большая женская роль в спектакле. Она играла Фриду. У нее длинный диалог с Ольсеном, а потом еще и музыкальный проигрыш, когда она опаивает его. Мы решили играть на круглой сцене, сделать нечто вроде цирковой арены – впервые за всю историю кафедры. Естественно, изначально сцена была обычной – нашей, кафедральной, но мы ее окружили бочками, а студенты играли посередине. Здорово, очень здорово. В одной из сцен… надеюсь, вы помните сюжет…