Evan Gresham – Элмвуд. Серия 1 пробы 1995 год (страница 6)

Девяносто дней. Бен произнёс это вслух. Голос вышел плоский, канцелярский.

Девяносто рабочих дней. Четыре тысячи меню. Зима. Санчес мёртв. Папка тридцать три. Стеклянный глаз Бойда, который не слезится, потому что стекло не умеет плакать.

Руки погрузились в воду. Холод обжёг пальцы. Бен держал ладони под струёй, и вода текла между пальцами, и каждый палец был отдельно, и каждая капля была отдельно, и весь мир сузился до этой раковины, до этого металла, до этого звука, который не требовал ответов, не требовал звонить в Бойсе, не требовал быть Харпером или Беном. Только стоять. Держать руки под водой. Пока вода не станет тёплой. Пока металл не перестанет холодить. Пока трейлер не стемнеет настолько, что отражение в раковине исчезнет и останется только звук.

Звон. Звон. Звон.

Бен не закрывал кран. Отражение дрожало на поверхности воды. Лицо. Морщина между бровей. Вертикальная. Глубокая. Неестественная для двадцати шести лет. Бен смотрел на неё, и она смотрела обратно, и ни один из них не моргал, потому что моргать означало признать, что время идёт, что девяносто дней уже тикают в Вашингтоне, в чьём-то кабинете, под чьей-то рукой, которая не дрожит, которая не пахнет озоном и бетоном.

Вода текла. Бен стоял. Трейлер темнел. И ни один из них не знал, что будет, когда кран закроется.

Глава 6.

Четыре тысячи меню ЧАСТЬ 2

Вызов пришёл на четвёртый день. Пейджер. Префикс мэрии. Три слова на экране: явитесь. Кабинет. Немедленно. Бен закрыл кран. Звон оборвался. В раковине осталась только тишина и серый след мазута на эмали. Куртка. Ключи. Двадцать минут по прямой до ратуши.

Антисептик ударил в ноздри раньше, чем свет обжёг сетчатку. Резкий больничный дух с лимонной отдушкой не скрывал, а выпячивал гниль застоявшегося воздуха — того самого, что копится в зданиях с заколоченными окнами. Харпер моргнул дважды. Люминесцентные трубки гудели на одной ноте, тонко, как комар, и этот звук забивал черепную коробку плотнее, чем гул насосов в туннелях Реки ЭШ. Там вибрация шла снизу, через бетон и ил; здесь — свисала с потолка из белых пластиковых коробов, и от неё сводило зубы.

Линолеум под ботинками скрипнул раз, громко. Он провёл ладонью по деревянной панели коридора: дуб, лакированный, гладкий, тёплый от батарей, которые топили даже в октябре, — городские здания в Айдахо строили капитально, термостатам здесь не доверяли. Под пальцами — ни трещины, ни занозы, ни жирной плёнки со стен туннеля на глубине четырёх метров. Контраст резанул по нервам. Бен отдёрнул руку, посмотрел на ладонь. Грязь под ногтями — серая, въевшаяся, с рыжими прожилками ржавчины — выглядела здесь чужеродно, как мазок мазута на хирургическом халате.

Фотографии на стенах шли рядами в одинаковых ореховых рамках: открытие детской площадки, восемьдесят девятый; перерезание ленточки у нового крыла больницы. Мэр Вилсон — моложе, без пигментных пятен на руках — держала ножницы и улыбалась в объектив. Улыбка не доставала глаз. Даже тогда. Харпер остановился. За спиной Вилсон стояли люди, которых он узнавал: отец Санчеса, владелец заправки на Третьей, шериф Бойд без повязки на левом глазу. Все смотрели в камеру. Город, которого больше не существовало, молчал с четырёх стен коридора.

Кондиционер выдохнул холодом из решётки над головой. Бен повёл плечами — левое дёрнулось выше правого, старая академическая травма. Под рубашкой кожа была липкой, не от жары, в кабинете было прохладно, а от нервного потоотделения, смешанного с плёнкой растворителей из раздевалки отделения. Она сидела в порах, пахла сладко, химически. Он сделал ещё шаг, и линолеум снова скрипнул. Где-то за стеной щёлкнул факс, выплёвывая бумагу, — сухой, механический, равнодушный звук на секунду перекрыл гудение ламп. Харпер не обернулся: смотрел на свои руки, на грязь, на лакированный дуб.

Если в коридоре мэрии пахло лимоном и хлоркой, то чем воняло там, внизу, где вода чернела полоску за секунду? И чем несло от него самого — от рубашки, от волос, от кожи, — пока он шёл сюда, мимо заправки и церкви, мимо людей, которые кивали ему и не морщились? Бен сунул руки в карманы; пальцы нащупали смятый бланк.

Бумага была влажной.

— Сахар?

Голос мэра заставил его вздрогнуть. Харпер не ответил. Кожаное кресло скрипнуло, когда он подался вперёд, и звук утонул в бульканье кофе. Вилсон наливала медленно — тонкая струйка из фарфорового носика в чашку с золотой каёмкой, — и рука её была твёрдой. Пигментные пятна на тыльной стороне ладони походили на брызги ржавчины на мраморе.

— Я спросила про сахар, офицер.

— Нет.

Она поставила чашку перед ним. Блюдце стукнуло о столешницу — раз. Аромат ударил в ноздри: горячий, сладковатый, с горчинкой пережжённого зерна. Этот запах был настолько чужим в кабинете, где пахло антисептиком и старой бумагой, что Бен сглотнул. Во рту стоял металл. Кофе пах чьей-то кухней, чьим-то утром без туннелей и чёрных полосок.

Вилсон села — спина прямая, позвоночник не касался спинки кресла ни на миллиметр. Бен почувствовал, как его собственные плечи подались вперёд, сутулясь, и выпрямился. Кресло скрипнуло снова.

— Вы выглядите усталым, Бен.

— Я подал рапорт три дня назад.

— Да. — Она размяла указательный палец: первый сустав, второй. Щелчок был почти неслышным. — Шериф Бойд упоминал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.