Evan Gresham – Элмвуд. Серия 1 пробы 1995 год (страница 5)

Ладонь Бена всё ещё лежала на папке. Бойд смотрел на неё. Стеклянный левый глаз не моргал, не слезился, отражал потолочную лампу маленьким белым кружком. Живой правый глаз шерифа бегал по лицу Харпера, выискивая, куда надавить.

— Согласно пункту 4-B внутреннего регламента, — начал Бен. Голос сорвался на «бэ». Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Рапорт передаётся в окружную лабораторию в течение сорока восьми часов. Я подал его вчера. Сорок восемь часов, шериф.

Бойд щёлкнул языком. Звук вышел мокрый, тяжёлый — язык отклеился от нёба с чмоканьем, как подошва ботинка от сырого линолеума. Шериф откинулся в кресле.

— Бенни.

— Бен.

— Бенни, — повторил Бойд, и гласная растянулась, как жвачка между зубами. — Ты мне тут цитируешь. Пункты. Буквы. А я тебе про людей говорю. Четыре тысячи меню. Завтра. Понимаешь разницу?

Бен понимал. Именно это понимание жгло под рёбрами. Он сжал пальцы на папке. Картон врезался в подушечки.

— Пробы в туннеле почернели за секунду. Индикаторная полоска. Одна секунда, шериф. Это не отклонение в пределах нормы. Санчес сказал: катастрофа.

— Санчес сказал.

Бойд произнёс это ровно, без вопроса, без удивления. Обыденно. Живой глаз прищурился. Стеклянный смотрел сквозь Бена, в карту округа на стене, в никуда.

— Санчес исчез, Бенни. Просто растворился. Сегодня утром не вышел на смену. Его фургон стоит пустой на стоянке у мотеля, ключи внутри, дверь не заперта. Никто не знает, где он. Патрульные прочесывают трассу, но пока пусто. Бенни.

Вентилятор под потолком крутил лопастями. Скрип. Скрип. Скрип. Тень от лопастей полосовала лицо Бойда на четыре части, и в каждой четвёртой части стеклянный глаз блестел отдельно.

Бен открыл рот. Закрыл. Проглотил воздух.

— Рапорт. Сорок восемь часов. Я имею право...

— Ты имеешь право подать рапорт. — Бойд подался вперёд. Кресло крякнуло. Ладонь шерифа легла на папку поверх пальцев Бена. Тяжёлая, влажная от пота, пахла табаком и железом. Пальцы не сжались. Просто легли, придавив картон к столешнице всей массой. — И я имею право его принять. Или не принять. Или принять и положить вот сюда.

Свободная рука Бойда потянулась к ящику стола. Замок щёлкнул коротко, сухо. Ящик выдвинулся на три дюйма. Внутри лежали другие папки. Много. Белые корешки. Номера. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два.

— Папка тридцать три, — сказал Бойд. — Твоя. Красивая цифра. Христос, говорят, столько прожил.

Бен дёрнул руку. Ладонь Бойда не сдвинулась. Фундамент. То, на чём стоит здание, и здание это давило всей массой: четырьмя тысячами меню, пенсией шерифа, налоговой базой, кредиторами мэра. Бен чувствовал этот вес кожей, каждым квадратным сантиметром тыльной стороны ладони, прижатой к картону.

— Отпустите.

— Бенни. Послушай старого дурака.

Бойд наклонился ближе. Дыхание ударило в лицо Бена — влажное, тёплое, с привкусом табака и мятной жвачки, которой шериф перебивал запах. Грудь ходила ходуном под форменной рубашкой. Пуговица на вороте натянулась. Харпер почувствовал кислый запах его дыхания, смешанный с ветром работающего вентилятора под потолком.

— Ты позвонишь в Бойсе. Они пришлют форму семь-дэ. Срок рассмотрения — девяносто рабочих дней. Ты это знаешь. Я это знаю. Санчес знал. Девяносто дней, Бенни. Зима придёт раньше. Люди хотят есть зимой. Не через девяносто дней. Зимой.

— Дети пьют эту воду.

— Дети едят. Пока.

Бойд убрал ладонь. Медленно. Пальцы отклеились от картона с влажным звуком. Папка скользнула по столу. Бойд подтянул её к себе, открыл ящик, положил между тридцать второй и тридцать четвёртой. Замок щёлкнул.

Бен смотрел на ящик. Вертикальная морщина между бровей стала глубже. Он моргнул. Оба глаза. Быстро. Ещё раз. Тик. Инструктор в академии Бойсе говорил: «Курсант Харпер, вы моргаете, когда не знаете, что сказать».

— Я подам повторный.

— Подавай.

— Завтра.

— Завтра я на рыбалке.

— В пятницу.

— В пятницу совет. Мэр будет. Четыре тысячи меню, Бенни. Не забывай цифру. Круглая.

Бен повернулся.

Дверь кабинета закрылась. Не хлопнула. Лязг. Тупой. Окончательный.

Бен вышел в коридор, и тяжелая дверь отрезала его от кабинета. Он шагнул к окну в конце холла, достал значок и нацарапал острым краем цифры "90" на толстом слое пыли на подоконнике. Один раз. Резко.

За дверью тишина держалась ровно четыре секунды. Потом дисковый телефон Бойда зазвонил. Дребезг, металлический, старый. Молоточек бил по чашке, и звук шёл сквозь дерево, сквозь краску, сквозь спину Бена, и каждый удар звучал чуть выше предыдущего.

Бен не обернулся. Шагнул вперёд. Коридор проглотил звук.

Кресло скрипнуло. Скрип был ровный, деревянный, с той нотой, которая появляется на третьем году жизни мебели, когда волокна уже знают вес тела и жалуются по привыжке. Бен качнулся вперёд. Скрип. Назад. Скрип. Подушечки пальцев впились в подлокотники. Лак под ними был тёплый, нагретый утренним солнцем, пробившимся сквозь москитную сетку на окне трейлера. Сетка делила мир на квадраты. Завод за дорогой — на сорок восемь. Ворота — на шесть. Седан — на четыре.

Двигатель не глушили. Рокот шёл низкий, утробный, с подвыванием на холостых — не тот, что издаёт пикап соседа-фермера, а гладкий, масляный, какой бывает у машин, которые не покупают в салоне, а получают. Бен прижался лбом к стеклу. Стекло холодило изнутри, будто трейлер стоял не в Элмвуде, не в девяносто пятом, а в подвале, где время не двигается.

Пыль висела в луче. Мелкая, сухая, айдахская, та самая, что оседает на подоконнике к обеду и которую мать Бена вытирала влажной тряпкой каждое воскресенье, пока он был маленький. Пылинки кружились медленно, по часовой стрелке, и каждая ловила солнце на долю секунды, вспыхивала, гасла. Сорок восемь квадратов. Сорок восемь маленьких вспышек в одном луче.

Бен следил за ними, потому что смотреть на седан было больнее.

Седан стоял у ворот. Чёрный. Длинный. Тонировка в круг, включая лобовое, и это в Айдахо, где фермеры ездят с открытыми окнами, потому что кондиционер жрёт бензин, а бензин стоит денег. Номера на багажнике Бен не мог прочитать с сорока ярдов, а бинокль лежал в ящике у кровати, и встать за ним означало отойти от окна, а отойти от окна означало признать, что седан может исчезнуть, пока Бен делает три шага.

Кресло скрипнуло само, от вибрации. Рокот двигателя шёл по земле, по фундаментным блокам трейлера, по алюминиевому полу, по ножкам кресла, по позвоночнику. Верхние резцы отозвались мелкой дрожью, невидимой глазу, но слышной внутри черепа, как гул трансформатора, который перестаёшь замечать только тогда, когда его выключают.

Тонировка не отдавала. Бен щурился, прижимался ближе. Стекло трейлера запотевало от дыхания. Он протирал его рукавом. Запотевало снова. Протирал. И каждый раз, когда ткань уходила с поверхности, седан был на том же месте. Тот же угол капота. Та же полоска хрома на бампере, ловящая солнце и отправляющая зайчик прямо в окно трейлера, в глаз, в сетчатку.

Он отступил на шаг. Пол скрипнул. Кресло качнулось от воздушной волны. Бен стоял в центре трейлера, в трёх футах от окна, и смотрел на стекло. Сетка. Пыль. Завод. Седан. Всё на месте, всё в квадратах. Но теперь между ним и машиной был воздух, три фута воздуха, и эти три фута не защищали. Защищало стекло. Защищала сетка. Защищала стена трейлера. А три фута воздуха были ничьи.

Рокот внезапно оборвался. Звук заглохшего двигателя срезало так чисто, что на секунду показалось, будто заложило уши. В наступившей ватной тишине звук капающей в раковину воды стал оглушительным, а затем первая капля ударила о металл в идеальной синхронизации с секундной стрелкой часов над дверью.

Бен сглотнул. Кадык дёрнулся. На корне языка осел привкус металла. Не свинца из скважины. Другой. Новый. Привкус чужого присутствия, который тело распознаёт раньше мозга, как собака распознаёт запах хозяина за дверью.

Ворота завода не открывались. Никто не выходил к седану. Охранник в будке не поднял головы. Машина стояла у закрытых ворот, как стоят у двери, в которую не стучат, потому что знают: откроют сами.

Бен ждал. Седан ждал. И оба знали, что третий — тот, за тонировкой, — ждёт дольше обоих.

Бен кивнул. Кивок вышел механический, шейный, как у болванчика на приборной панели отцовского Ford. Подбородок упал. Поднялся. Бойд уже поворачивался к двери.

Дверь закрылась. Тяжело. Звук прошёл не через уши, а через грудную клетку, через рёбра, через то место под ложечкой, где утром ещё была желчь, а теперь осталась только пустота.

Трейлер встретил вечерней тишиной. Густой. Той, что скапливается в углах за день, как пыль на подоконнике, и которую некому разогнать, потому что никто не придёт. Бен стоял у двери. Спина к алюминию. Холод стены пробивался через рубашку, и этот холод был единственным, что держало его вертикально.

Бен наклонился. Медленно. Позвонок за позвонком. Дешёвая кожа, новая, не разношенная, жаловалась на каждый градус сгиба громче, чем у Бойда, громче, чем у любого ветерана в участке, потому что Бен был здесь чужой, и кожа это знала.

Ладони легли на раковину. Нержавейка, нагретая за день солнцем, но внутри, под верхним слоем, ледяная, как вода из скважины. Привкус свинца. Привкус архитектуры.

Он открыл кран. Вода ударила в дно раковины. Жестяной звон. Капли разлетелись. Бен смотрел, как струя бьёт в металл, как вода уходит в слив, и этот звон был единственным звуком в трейлере, единственным доказательством, что стрелка на часах над дверью ещё двигается, что девяносто дней ещё не начались.