Evan Gresham – Дом на Клакамасе (страница 1)
Evan Gresham
Дом на Клакамасе
Глава 1. Восемь стульев
Подвал пах так же, как в прошлый четверг. Как в позапрошлый. Как тогда, когда Мэтью впервые спустился по этим ступеням — мокрой тряпкой на ржавой батарее, старым чаем, который оставили на дне кружки, и этот запах въелся в линолеум, в алюминиевые ножки стульев, в лёгкие каждого, кто сидел здесь больше одного раза. Мэтью вдыхал его уже третий год. Всякий раз горло сжималось — будто он пробовал воду из чужого стакана: тёплую, с привкусом железа.
Он вошёл последним. Семь спин, согнутых к коленям, — каждая будто под чужой ладонью, прижатая вниз. Он пересчитал их, не шевеля губами. Семь. Восьмой стул стоял чуть в стороне, отодвинутый к стене, будто его специально поставили так, чтобы он не мозолил глаза. Но Мэтью видел его. Всегда видел. Пустой стул был как выбитый зуб во рту — язык находил его, даже когда не хотел.
Он поставил поднос на стол. Керамика стукнула о дерево — коротко, глухо, как удар по ребру. Все вздрогнули. Кроме Сандры. Она сидела третьей от двери, плечи сведены вперёд, лопатки торчали под тонким свитером. Ладонь лежала на низе живота. Не гладила, не сжимала — просто лежала, как лежит рука на крышке люка, чтобы он не открылся.
Сандра открыла рот. Губы дрогнули, и воздух вышел без звука. Вместо этого её правая рука дёрнулась — коротко, будто от судороги. Крайняя кружка на подносе качнулась, поехала по гладкой поверхности, описала короткую дугу и упала. Не разбилась. Керамика глухо стукнула о линолеум, покатилась под стул, звеня, как монета по асфальту. Звук длился три секунды. Ровно три. Потом кружка остановилась, лёжа на боку.
Мэтью не двинулся. Пальцы похолодели. Спина напряглась. В груди, где-то между рёбрами, образовалась полость — и он не знал, откуда она взялась. Он смотрел на пустое место на столе, где только что стояла восьмая кружка. Восемь было условием. Не числом. Как те часы, когда он не спит. Если кружек восемь — значит, подвал не пуст, люди, которые пришли, — те, кого он не должен потерять. Теперь одна лежала на полу, и Мэтью не знал, что это значит.
Он наклонился. Поясница гудела, как провисший трос. Каждый сантиметр — с натугой. Поднял кружку. Керамика была холодной. Холод перешёл в пальцы, в кости. Он поставил её обратно, но ладонь задержалась над ней на секунду дольше, чем нужно. Не коснулся. Просто держал руку на весу — как над горячей поверхностью, не решаясь опустить.
— Прости, — прошептала Сандра. Одним движением губ. — Я не хотела.
Мэтью не ответил. Повернулся к плите.
Она была старой, с двумя конфорками, одна не работала. Он взял чайник — алюминиевый, с вмятиной на боку, — налил воды из-под крана. Вода ударила о дно, и звук был пустым, металлическим. Он поставил чайник на конфорку, щёлкнул выключателем. Синий огонь лизнул дно. Через секунду вода начала шуметь — тихо, нарастающе, как дыхание человека, который вот-вот заплачет.
На седьмой ступеньке скрипнуло. Тяжёлые шаги — с пятки, с заминкой на правой ноге. Рой Хеллман вошёл, не снимая куртки. Брезент, пропитанный моторным маслом, — запах добрался раньше, чем он переступил порог. Рой не поздоровался, не кивнул. Прошёл к стулу у двери — тот стоял боком. Сел. Медленно, с усилием — как садятся после смены, когда спина уже не гнётся. Левое колено выставил вперёд — оно не сгибалось, и тело шло за ним. Правую руку положил на бедро. Пальцы начали стучать: три удара, пауза, три удара. Коротко, сухо, как тиканье часов, которые давно пора завести.
Группа молчала. Слышно было, как гудит лампа и потрескивает линолеум под чьим-то стулом. Мэтью смотрел на Роя. На куртку: масляные пятна на рукавах, ремешок часов, затянутый слишком туго, врезавшийся в кожу. Рой не поднимал глаз. Смотрел в пол, на пятно от чая, которое не отмыли с прошлой недели. Пальцы стучали — ровно, механически, как проверяют двигатель на холостом ходу. Мэтью ждал. Всегда ждал. Знал, что Рой скажет что-то сегодня.
— Я вчера звонила дочери, — заговорила женщина у окна. Она говорила в стекло, в своё отражение, в серый свет, который лился снаружи и не грел. — Она сказала: «Мама, ты опять не в порядке. Ты всегда не в порядке».
Сандра не подняла головы. Смотрела на свои руки, пальцы на животе.
— Они никогда не понимают. Думают, что мы можем просто взять и стать другими.
Рой перестал стучать. Пальцы замерли на бедре — постепенно, как затихает мотор, когда выключают зажигание. Поднял голову. Серые глаза, выцветшие, без блеска, как дорога в дождь. Посмотрел на женщину у окна. Потом на Сандру. Потом на Мэтью.
— Ты думаешь, твоя дочь не понимает? Ты думаешь, это самое страшное — что она не понимает?
Голос был грубым, как наждак. Злобы — ни капли. Тяжесть, которую он носил так долго, что она стала частью его скелета. Он снова застучал пальцами — быстрее, сбивчиво. Но слова уже шли.
— Мой сын… — остановился. Нюхнул воздух. Пальцы стучали. Три удара. Пауза. Три удара. — Мой сын позвонил мне в тот день. Сказал: «Пап, можно ключи от пикапа? Я к друзьям». И я знал. Передние колодки стёрлись. Знал. Надо было съездить в мастерскую. Откладывал. В тот день — тоже отложил.
Замолчал. Посмотрел на свои руки: разбитые костяшки, масло под ногтями, трещины, забитые чёрным. Сжал кулак. Разжал. Снова сжал. Пальцы побелели.
— Я сказал «да». Одно слово. Даже не подумал. Он взял ключи и поехал. А на повороте, там, где дорога мокрая, потому что шёл дождь… не справился. Тормоза не держали. Я знал.
Голос сорвался на последнем слове — на хрип, на выдох, когда в лёгких больше нет силы. Пальцы перестали стучать. Он смотрел в пол. Дышал тяжело, с хрипом на выдохе.
Кто-то в углу — тот, что сидел у стены, — кашлянул в кулак. Сухо, коротко. И замер. Никто не дышал. Лампа гудела. Слышно было, как остывает чайник на плите.
Мэтью не сказал ни слова. Чайник зашумел, закипел. Он снял его с плиты, подошёл к столу. Взял кружку — ту, что стояла перед пустым стулом. Налил в неё чай. Пар пошёл вверх — тонкий, почти невидимый в жёлтом свете лампы. Поставил кружку перед Роем. Не коснулся его руки. Не коснулся плеча. Просто поставил — как инструмент перед механиком, который должен работать, но не может.
Рой посмотрел на кружку. Потом на Мэтью. Долго. Так долго, что Мэтью успел заметить скол на ободке и чаинку, застрявшую в трещине.
— Ты всегда так делаешь? — спросил Рой. Голос сухой, без слёз, без надрыва. Просто вопрос. — Наливаешь чай, когда нечего сказать?
Мэтью не ответил. Сел — сбоку, на уровне глаз. Локти на колени, ладони на керамике. Чай жёг пальцы через стенки кружки, но он не отпускал. Смотрел на Роя: разбитые костяшки, масло под ногтями, глаза, которые не могли задержаться на одной точке дольше трёх секунд.
— Чай горячий, — сказал Мэтью. Ровно. Без жалости, без фальшивого тепла. Просто факт. — Пей, пока не остыл.
Рой не взял кружку. Смотрел на неё, как на чужую. Потом его пальцы дрогнули — медленно, с усилием — и обхватили керамику. Он не поднёс её к губам. Просто держал, как держат деталь, которую сняли с двигателя и не знают, куда положить.
Труба за стеной стукнула трижды — пауза — ещё трижды. Мэтью не считал. Смотрел на восьмую кружку — ту, что упала и не разбилась. Она стояла на краю стола, и на её ободке, там, где никто не пил, блестела капля воды.
Он не знал, что это значит. Знал только, что пустой стул у стены не был пустым. На нём, в полумраке, сидела фигура. Человек. Не из группы. Не из тех, кто приходит по четвергам. Мужчина в тёмном, с бледным лицом, которое Мэтью не узнавал. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел на Мэтью. Не мигал.
Мэтью замер. Сердце ударило раз, второй, третий. Он хотел сказать что-то, но голос не слушался. Он посмотрел на Роя — тот не повернул головы. На Сандру — она считала кружки, шевеля губами. Никто не видел. Только он.
Фигура подняла руку. Медленно, с паузой на полпути. Указательный палец вытянулся, и человек указал на восьмую кружку. На ту, что стояла на краю стола. На каплю воды на её ободке.
Потом он исчез. Не растворился — просто перестал быть. Как будто его выключили. Стул остался пустым. Темнота в углу стала просто темнотой.
Мэтью сглотнул. Горло было сухим. Он посмотрел на свою кружку, на остывающий чай, на пар, который уже почти не шёл. Руки не дрожали. Но холод в пальцах не уходил.
Он перевёл взгляд на пустой стул. Посидел три секунды. Потом медленно взял восьмую кружку — ту, с каплей, — и поставил перед пустым местом. Как будто кто-то должен был прийти. Как будто кто-то пришёл.
Рой поднял голову, посмотрел на Мэтью, потом на кружку перед пустым стулом. Ничего не сказал. Просто отпил из своей. Стук поставил на стол. Керамика о дерево — глухо, коротко.
Женщина у окна отвернулась от стекла. Сандра перестала считать. Все смотрели на восьмую кружку, которая стояла перед пустым стулом. Никто не спросил, зачем Мэтью её туда поставил.
Он не знал, что ответить. Знал только, что капля на ободке дрогнула, покатилась по керамике и упала на стол. Там, где она упала, осталось тёмное пятно — как след от пальца. Или от чужого прикосновения.
Мэтью выдохнул. Посмотрел на часы на стене. До конца встречи оставалось сорок минут. Он взял чайник, налил себе. Последним. Как всегда.