Ева Зимина – Лжесвидетельница для ледяного дракона (страница 2)

Вот сейчас, подумала я. Сейчас он скажет имя. Я выстроила лицо так, как строила его всю жизнь, — ровная вода, в которой ничего не отражается, — и приготовилась.

Но он не сказал. Он не знал. Он презирал меня вообще, как класс, как явление, не подозревая, что среди безымянных строк, которые я когда-то выводила, есть одна с его фамилией. И это было хуже любого обвинения. Я предпочла бы, чтобы он швырнул мне имя брата в лицо. Тогда мы были бы квиты: он бьёт — я держу удар. А так выходило, что я сидела напротив человека, которому задолжала самое страшное, и он об этом не знал, и долг от этого только тяжелел.

Я обвела залу взглядом, по привычке читая дом так же, как читала людей. Застава была обжита по-холостяцки: ничего лишнего, всё на местах, оружие в чести, уюта — ноль. Но одна деталь царапнула. У дальней стены стоял длинный стол на двоих, и одно место за ним было накрыто — пустая миска, ложка, кружка, — хотя обедать здесь явно собирался один человек. Я не спросила. Молчание не наказывается, а вопросы выдают. Но я запомнила: лорд Хольдвин десять лет накрывает второй прибор. Кому — я узнаю позже, и от этого знания мне станет так стыдно, как не было стыдно никогда. А пока я просто отметила: человек, который держит для кого-то место за столом, — не та глыба льда, какой хочет казаться.

— Вы молчите, — заметил он.

— Вы не задали вопроса.

— Хорошо. Вопрос. — Он сел напротив, и стул под ним не посмел скрипнуть. — Зачем вы здесь на самом деле? Не «корона прислала». Зачем. Бывшие люди Морвейна не меняются. Вы приехали доделать его работу? Найти, что осталось от сети, и прибрать к рукам?

И тут клятва у моего горла проснулась и навострила уши. Потому что соврать было бы так легко и так привычно. «Я приехала помочь» — мягко, профессионально, с правильной долей тепла. Я открыла рот, чтобы сказать именно это, и магия дохнула мне в гортань жаром, предупреждая.

Я закрыла рот. Подумала. И сказала правду — кривую, неудобную, мою:

— Я приехала, потому что меня послали, и потому что я единственная, кто знает, как эта сеть дышит. Меняюсь я или нет — я не знаю. Это не я решаю. Это решают по делам, а не по словам.

Он чуть прищурился. Не поверил — это я читала ясно, недоверие сидело в нём так же прочно, как лёд в костях. Но он заметил кое-что другое.

— Вы хотели сказать иначе, — медленно произнёс он. — Я видел. Вы начали одну фразу и сказали другую.

Проклятый дракон был наблюдателен. Я недооценила его — записала в сердитую гору мышц и зря.

— У меня клятва истины, — сказала я ровно. — Условие допуска к реестрам. Я не могу солгать вам, лорд Хольдвин, даже если бы очень хотела. А я хочу. Постоянно. Это, если угодно, единственное, что во мне честного: я честна не по доброй воле, а под пыткой.

Повисло молчание. Он смотрел на меня, и в зимних глазах что-то двигалось — не теплело, нет, но перестраивалось. Человек, который не верит словам, вдруг получил собеседника, чьи слова нельзя подделать. Для него это было не облегчением. Это было неудобно, как неудобен слишком яркий свет.

— Докажите, — сказал он.

— Как?

— Соврите мне. Сейчас. Скажите что-нибудь, что заведомо ложь.

— Я обожаю Север, — сказала я.

Жар вспыхнул мгновенно, прокатился по языку, по горлу, я почувствовала, как от боли защипало в уголках глаз, и сжала под столом кулак так, что ногти вошли в ладонь. Я не издала ни звука. Но он увидел — увидел, как побелели мои губы, как я на долю мгновения зажмурилась. Дракон чует чужую боль; это тоже у них в чешуе.

— Достаточно, — сказал он резче, чем хотел. И отвёл взгляд первым, чего, я думаю, с ним давно не случалось.

— Север прекрасен, — добавила я, когда отпустило. — Это не жгло. Видите, не вру.

Он не ответил. Встал, подошёл к низкому окну, за которым белела пустота до самого горизонта. Я смотрела ему в спину и читала её — напряжение в лопатках, рука, которой он коснулся стекла и тут же отдёрнул, будто стекло его обожгло холодом, своим же. И заметила то, чего не должна была: на тыльной стороне его ладони, у запястья, проступила тонкая полоска инея. В тепле залы. Из ничего.

Я знала, что это значит. Я выросла среди драконьих сказок, прежде чем перестала верить в любые. Иней без мороза — это дракон, в котором стынет то, что должно бы гореть. Дракон без пары, начавший вымерзать. Лорд Рейн Хольдвин медленно умирал изнутри, и, судя по тому, как привычно он спрятал руку, знал об этом давно.

Я ничего не сказала. Молчание не наказывается.

— Завтра на рассвете едем в Ольховню, — бросил он, не оборачиваясь. — Первая деревня. Там пропала девочка по имени Лесса, девять лет, грела воду в ладонях. Мать клянётся, что ничего не видела.

— Мать врёт, — сказала я. — Все матери врут про детский дар. Это их способ любить.

Он обернулся, и впервые в его лице мелькнуло не презрение, а что-то острее — будто я задела не теорию, а его самого.

— Вы говорите о любви, — сказал он тихо, — как о технике лжи.

— А разве нет?

Он не ответил. Просто положил передо мной то, что, видимо, и было настоящей причиной этого разговора, — маленький холщовый мешочек, который нашли у обочины там, где пропала девочка. Я развязала тесёмку. Внутри лежал обрывок свинцовой пломбы, какими опечатывают грузы. На пломбе было оттиснуто клеймо: молоток и весы в овале.

Холод клятвы у моего горла был ничто по сравнению с тем, что прокатилось по позвоночнику.

— Вы узнаёте, — сказал он. Не вопрос. Он читал меня в ответ, этот дракон, и читал верно.

— Да, — сказала я, и это слово не жгло, потому что было чистой правдой. — Это клеймо «Гарвена». Конторы, которую год назад конфисковали в казну. Конторы, которой больше нет.

— И всё-таки она здесь, — сказал лорд Хольдвин. — На моей земле. Крадёт моих детей. — Он забрал пломбу и сжал в кулаке, и я увидела, как между его пальцев пробивается иней. — Так что давайте начистоту, агент без фамилии. Я вам не верю. Я не поверю вам ни завтра, ни через месяц. Но эту тварь я найду. И если для этого мне нужно перо Морвейна — что ж. Я возьму перо.

Глава 3. Тёплые руки

Сани шли по белой дороге уже четвёртый час, и за это время лорд Хольдвин сказал мне ровно девять слов, из которых семь были названиями деревень.

Я не настаивала на беседе. Молчание дракона было честнее любого разговора с ним: оно по крайней мере не пыталось притворяться, что мне рады. Я куталась в казённую шубу, от которой пахло чужой пылью, и смотрела, как он правит. Он не доверял возницу даже лошадьми. Всё держал сам. Это я тоже занесла в досье, которое складывала на него помимо воли: человек, который не отдаёт поводья.

— Вы неправильно держите вожжи, — сказала я наконец, потому что молчать четыре часа умеют только покойники. — Левая рука перетянута. Лошадь забирает вправо, вы правите, она забирает снова. Вы воюете сами с собой.

— Вы разбираетесь в лошадях?

— Я разбираюсь в людях, которые что-то держат слишком крепко.

Он чуть ослабил левую руку. Сани пошли ровнее. Он не сказал «спасибо» — этого я и не ждала, — но и не огрызнулся, а для него это, кажется, было высшей формой признательности.

Дорога вилась вдоль замёрзшей реки, и Север разворачивался передо мной — белый, огромный, равнодушный. Я родилась и выросла в столице, среди тёплых гостиных и тёплой лжи, и этот край пугал меня именно тем, что в нём негде было спрятаться. Здесь не было толпы, чтобы раствориться, не было полумрака, чтобы подслушать, не было шёлковых занавесей, за которыми ведутся настоящие разговоры. Был снег, и под снегом — правда, голая, как кость. Неудивительно, что драконы выросли тут такими. Им просто негде было научиться врать.

— Почему вы согласились, — спросила я. — Взять меня. Вы могли отказаться от напарницы. Корона прислала бы солдат.

— Солдаты не нашли бы того, что найдёте вы, — сказал он, глядя на дорогу. — Я ненавижу это знать. Но я это знаю.

— Честный ответ.

— Я не умею других, — сказал он. — За это меня и не любят при дворе. Я говорю людям то, что вижу, а люди не для того отращивают придворные улыбки, чтобы им говорили, что под ними.

Я усмехнулась — против воли. Мы были устроены наоборот, он и я. Он не умел лгать и страдал от этого среди лжецов. Я не умела ничего, кроме лжи, и теперь страдала оттого, что меня лжи лишили. Из нас двоих, подумала я, можно было бы собрать одного цельного человека. Мысль была неуместная, и я её прогнала.

— В Ольховне, — сказал он через версту, — говорите мало. Люди здесь не любят чужих, а столичных не любят вдвойне. Я буду спрашивать.

— Вы будете спрашивать, они будут врать, вы будете верить, потому что они смотрят честными глазами, — сказала я. — А потом мы уедем ни с чем. Лорд Хольдвин, при всём почтении: вы умеете внушать страх. Это полезно, когда нужно выбить дверь. Но дети пропадают не за дверями. Они пропадают там, где кто-то им улыбнулся. Чтобы найти улыбку, нужна другая улыбка. Дайте говорить мне.

— Вашим улыбкам я не верю особенно, — сказал он.

— И правильно. Они работают именно поэтому.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка — лёд на сломе так блестит на солнце, прежде чем треснуть. Но я заметила. Я всё замечала; это была моя болезнь.

Ольховня оказалась горсткой чёрных изб, вжавшихся в склон, как замёрзшие птицы. Нас встретили молчанием и спинами. Лорд Хольдвин в своём тёмном плаще, с гербом стража на плече, шёл по единственной улице, и люди кланялись ему так, как кланяются буре: ниже, чем хочется, и быстрее, чем нужно. Я шла на полшага позади и читала деревню, как читают страницу. Закрытые ставни, хотя день. Бабка, что зашептала и сплюнула, завидев чужих. Мужик, прятавший за спину руку с обережным узлом. Деревня, которая чего-то боялась так давно, что страх стал её погодой.