Ева Зимина – Лжесвидетельница для ледяного дракона (страница 1)

Ева Зимина

Лжесвидетельница для ледяного дракона

Глава 1. Клятва истины

Человек, который собирался заставить меня поклясться в честности, сам лгал мне трижды за последние две минуты, и я считала эти разы, как считают капли из прохудившейся крыши.

Раз: «Рад вас видеть, агент». Глаза распорядителя Совина не были рады ничему, кроме обеда, до которого оставался час. Два: «Это простая формальность». Формальностей, от которых у людей идёт кровь из носа, не бывает. Три: «Вам нечего бояться». Вот это было даже почти трогательно — будто я когда-нибудь умела бояться вслух.

Я сидела в холодном зале Службы попечения о сиротах с даром, на стуле, который скрипел при каждом вдохе, и смотрела на серебряную чашу посреди стола. Над ней дрожал воздух, как над раскалённой плитой, хотя в зале было так зябко, что у писаря в углу синели пальцы.

— Клятва истины, — сказал Совин, поглаживая чашу, словно кота. — Доступ к закрытым реестрам одарённых даётся только тем, кто не сможет ими торговать. Вы понимаете, агент Иветта, почему именно вам мы предлагаем её первой.

Я понимала. Они предлагали её мне первой не из доверия, а из его полной противоположности. Бывшая воспитанница Эдгара Морвейна. Бывшая гостиная шпионка, которая годами вынимала из людей их секреты, как вынимают занозу — быстро, чисто, с улыбкой. Мне не дали бы ключей от реестров без поводка. Клятва была поводком.

— Я понимаю, — сказала я. — Вы боитесь, что я снова начну продавать детей оптом. Логично. Прежний хозяин научил меня прайсу.

Писарь в углу перестал дышать. Совин поморщился — моя честность всегда давалась людям тяжелее моей лжи.

— Никто не обвиняет вас в прошлом, — сказал он.

Четыре, отметила я. Но вслух не стала. Есть капли, которые не стоит ловить.

Дар у меня был тихий и неудобный. Не огонь, не лёд, не громы — я читала людей. Не мысли, нет, мысли — это сказки для тех, кто не умеет смотреть. Я читала тело: как дёргается веко, когда человек врёт о деньгах, как меняется дыхание перед просьбой, как пальцы выдают то, что прячет язык. Морвейн нашёл меня девятилетней, в приюте, где я уже обыгрывала надзирателей в их собственные тайны, и сделал из меня инструмент. Я была хорошим инструментом. Это и есть та часть, которую мне труднее всего произносить вслух.

— Что мне нужно сделать, — спросила я, и это был не вопрос.

— Положить руку в чашу. Произнести слова. Дальше клятва живёт в вас. — Совин говорил ровно, заучено. — Пока вы носите её, ложь причиняет боль. Не метафора, агент. Жар. Чем крупнее ложь, тем сильнее. Маленькая увёртка — как обжечься о свечу. Большая ложь… — он замялся, — лучше не проверять.

— А молчание?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, не больно ли воздуху, когда сквозь него летит стрела.

— Молчание не наказывается. Клятва карает сказанную ложь, не несказанную правду.

Хорошо, подумала я. Значит, у меня остаётся одно-единственное оружие. Самое моё нелюбимое. Я всю жизнь пряталась за словами; теперь придётся прятаться за их отсутствием.

Я встала. Стул облегчённо умолк. Я подошла к чаше, и жар лизнул мне ладонь ещё до того, как я её опустила, — будто магия принюхивалась, чем я пахну. Пахла я, должно быть, годами лжи. Целым складом.

— Что я должна сказать?

— «Я связываю свой голос с истиной. Пусть ложь жжёт меня, пока я её ношу».

Я опустила руку в воздух над чашей. Тепло обхватило запястье, как чужие пальцы.

— Я связываю свой голос с истиной, — сказала я. Голос не дрогнул. Это была моя профессиональная гордость — он не дрожал даже тогда, когда дрожать стоило бы. — Пусть ложь жжёт меня, пока я её ношу.

И тогда внутри что-то щёлкнуло. Не больно. Холодно — как защёлкивается замок. Я почувствовала чужое присутствие у самого горла, тихое, терпеливое, как сторож, который сел у двери и приготовился ждать всю мою жизнь.

— Готово, — сказал Совин и впервые за встречу улыбнулся искренне. Потому что теперь я была безопасна. — Проверим?

— Не надо, — сказала я.

— Совсем маленькую. Скажите, что вам приятно здесь находиться.

Стервец. Я посмотрела на него и сказала ровно:

— Мне приятно здесь находиться.

Боль пришла мгновенно — будто кто-то прижал к языку раскалённую монету. Я не вскрикнула. Я никогда не вскрикивала; за это меня тоже когда-то хвалили. Я просто почувствовала, как на глаза навернулись слёзы, чисто телесные, и сглотнула жар вместе с гордостью.

— Видите, — сказал Совин довольно. — Работает.

— Вижу, — ответила я. И это не жгло. Чудеса.

Бумаги он выложил передо мной уже без церемоний — теперь, когда я была надёжно прикована к правде, со мной можно было говорить о деле. Я читала, и протокольная часть меня просыпалась, отодвигая всё человеческое в сторону, как отодвигают занавеску.

Север. Три деревни на отрогах Стылого рубежа — Ольховня, Кривель, Запруда. За зиму пропали одиннадцать детей. Всех объединяло одно: дар. Незарегистрированный, тихий, у кого пальцы грели молоко, у кого снились чужие сны. То, что родители прятали, чтобы Комиссия не вписала ребёнка в реестр, после которого живётся плохо. Прятали — а кто-то находил.

— Гарвен мёртв, — сказала я, не поднимая глаз. — Контору конфисковали в казну прошлой зимой. Я сама отдавала бумаги.

— Гарвен мёртв, — согласился Совин. — Но сеть — это не контора. Это привычка. Кто-то подобрал нити. Мы зовём его Скорняк, потому что он, по слухам, снимает дар, как снимают шкуру. — Он положил передо мной последний лист. — Вы поедете на Север. Вы знаете, как работала сеть изнутри. Никто во всей Службе не знает лучше вас.

Потому что я её и строила, додумала я за него. Он был достаточно вежлив, чтобы не сказать этого. Я была достаточно честна — теперь по принуждению, — чтобы не делать вид, будто не поняла.

— Одна?

— Не одна. — Совин выложил ещё бумагу, с печатью короны, и в его голосе появилось то особое удовольствие, с каким мелкий чиновник сообщает неприятную новость. — Корона не отпускает агента вашего… происхождения без присмотра. К расследованию приставлен пограничный страж Севера. Ледяной дракон. Это его земли, его деревни, его дети пропадают. Вы будете работать вместе.

— Дракон не сядет за один стол с бывшей шпионкой Морвейна, — сказала я. — Драконы злопамятны. Это у них в чешуе.

— Этот — особенно, — сказал Совин и наконец-то посмотрел мне в глаза с настоящим, живым любопытством. С каким смотрят, бросая кость в клетку и гадая, кто кого. — Лорд Рейн Хольдвин. Стылый рубеж.

Имя ничего мне не сказало. Хольдвинов было много, север ими кишел, как кишит инеем. Я взяла бумагу с печатью и пробежала её — послужной список, награды, выговор за «излишнюю самостоятельность», и в самом низу, в графе «семья», одна строка, от которой холод клятвы у моего горла вдруг показался тёплым.

«Брат, Теодор Хольдвин, осуждён к Обители Пепла за незаконный огненный дар. Приговор приведён в исполнение».

Я знала этот приговор. Я знала эту дату. Я знала почерк доноса, по которому она была вынесена, — потому что почерк был мой. Морвейн диктовал, я писала, я была хороша, я была быстра, я не задавала вопросов. Теодор Хольдвин, восемнадцать лет, грел руками замёрзших ягнят. Я сделала из этого «применение запрещённого дара в преступных целях». Мне было тогда семнадцать, и я гордилась чистым слогом.

— Что-то не так, агент? — спросил Совин.

Сказать «нет» было бы ложью, и клятва уже шевельнулась у горла, пробуя меня на зуб.

— Всё так, — сказала я. Это было правдой. Всё было именно так, как и должно быть с человеком вроде меня: рано или поздно прошлое садится напротив за один стол и просит передать соль. — Когда выезжать?

Глава 2. Перо Морвейна

Лорд Рейн Хольдвин невзлюбил меня раньше, чем я вышла из саней, — и в этом, по крайней мере, был честен.

Он ждал во дворе пограничной заставы Стылого рубежа, и первое, что я о нём прочитала, было простое: этот человек не хочет здесь стоять. Плечи развёрнуты ко мне, но вес на задней ноге — тело готово уйти. Челюсть сжата так, что под кожей ходит желвак. Руки за спиной — не из почтения, а чтобы я не увидела, что они сжаты в кулаки. Дракон в человеческом теле, высокий, с зимними глазами того серо-голубого цвета, какой бывает у льда на сломе. Красивый, как красив обрыв: смотришь и понимаешь, что близко подходить не стоит.

— Агент Иветта, — сказал он. Не «рад», не «добро пожаловать». Просто моё имя, выложенное на снег, как тело.

— Лорд Хольдвин.

— У вас нет фамилии?

— Я её сдала вместе с прочим имуществом прежнего хозяина.

Он не оценил. Я и не рассчитывала. Я просто выясняла границы — где у этого человека стоят флажки, за которые нельзя. Оказалось, флажки стояли везде. Он смотрел на меня так, будто я была не агентом, присланным помочь, а сквозняком, который кто-то впустил в дом.

— Я знаю, кто вы, — сказал он, когда мы вошли в низкую залу заставы, где в очаге горело так слабо, что огонь казался скорее воспоминанием об огне. — Я выяснил, прежде чем согласиться. Воспитанница Морвейна. Его перо. — Он положил это слово передо мной, как кладут на стол улику. — Знаете, чем занималось перо Морвейна?

— Писало, — сказала я.

— Доносы. — Он подошёл ближе, и от него потянуло холодом, настоящим, физическим, — у драконов в гневе стынет воздух. — По которым людей отправляли в Обитель Пепла. Навсегда. За дар, который они не выбирали.