Ева Вивер – Иван да Купава (страница 2)

– Твоя правда, подруженька, – вторила ей Алёнушка, – краше всех твой венок станет, а мой сильнеючи. Погляди что у меня супротив твоего сыскалось: вот Иван-да-Марья, а вот и богатырь-трава. С таким-то веночком мне век   нечистиков бояться не надобно, а уж здоровья да удачи и на два века хватит. А у тебя, Купавушка, каков улов?

– А мой улов, подруженьки, вскоре сам придёт, да нам всем в ножки кланяться станет.

– Так уж и кланяться? – Рассмеялась Алёнушка, да косу толстую за спину перекинула, – головы до самой земли роняючи, лепестками да травами мурашей разметаючи?

– Эдаких мурашей он и целое войско разметет, а иных и одного воина не одолеет.

Сказала так Купава, да корзинку свою, рушником вышитым прикрытую, поближе к стопам потянула, незачем, покуда, подруженькам её находки знать. А Алёнка все не унималась:

– Ой ли, подруженька? Неужто сам гуляй-знахарь*? Кроме него ни одна трава пешим ходом прийти не может!

– Может и знахарь, а может и повыше шишка сыскалась, то время покажет, а его до вечера ещё вона сколько, не один венок сплести успеем. Правда ведь?

– Твоя правда, Купава, – отозвалась Марьюшка. Уж кто-кто, а румяная да кучерявая девка на выданье, боле всех прочих к тому стремилась, чтоб её венок самым лучшим оказался. Больно ей хотелось, чтобы жених к ней явился не абы откуда, а из самого Царь града, из царства подземного. – До тех пор плести стану, покуда мой венок лучше всех других на воде держаться не станет. Для того и вёх собрала, и борщевик, и болиголов с сердечной травой, укроп и тот для венка купальского отдельно сеяла. Знамо ж дело – чем шире венок девичий, тем лучше на воде держаться станет, ко дну не пойдет.

– А ну как далече уплывет? Не страшишься?

– А чего мне страшиться, Аленушка? Оно ведь как, лишь бы жених хорош да добр был, с таким и за четыре царства от дома родимого уехать не боязно. К тому ж, меня здесь друг сердешный не держит, перстеньков да пряников не дарит.

Молвила такие слова, да на Аленушкин пальчик глазами стрельнула, эвот у кого место во сердечке занято.

Приметила то Купава, лакомник плотнее запахнула, чтоб подружки глазастые чего лишнего не углядели, да принялась веночек плесть, из той травы, что под самым подолом росла. Начала с клевера душистого, затем хвощ вплела, а после и ромашку меленькую, с цветиками беленькими.

– Так-то оно так, подруженька, давненько у меня на сердце не спокойно, давненько мысли одним единственным заняты, да только и у тебя свой секрет имеется, уж за сколькими царствами мне не ведомо, но большой секрет, богатырский. Одна только Купава средь нас ни о чем не сказывает, ни взглядом, ни вздохом не показывает кто на уму у неё, кто на сердце.

– Твоя правда, Алёнушка, и прежде не сказывала, и сейчас промолчу. Счастье оно тишину любит, потому и незачем о том сказывать, кто тебе это счастье принесть может.

Иван-то, царский сын, до тех пор на поляну носу не показывал, себя не выказывал, стоял за кусточком, хоть велик росточком, горбился, да к девичьей беседе прислушивался. А тут и момент подходящий выискался, и спину гнуть более сил не было.

Стал Иван царевич к девицам лицом, как ни крути – молодец молодцом! Шапка на нем бархатная, кафтан красный, золотой тесьмой да каменьями вышитый, кушак шёлковый бирюзовый, шаровары широкие праздничные, да сапоги с резным голенищем. Не молодец, а загляденье!

Глянул на всех по очереди зелёными глазищами, да и поклонился до самой земли:

– Доброго здоровия вам, девицы красные. Дозволите доброму молодцу с вами посидеть, уму-разуму набраться, да в травах разобраться? А то никак в толк не возьму, отчего борщевик борща не дает, а от огневки печь не разгорается?

– Эвот какой красавец к нам пожаловал, – рассмеялась Алёнка говорушка, а сама глазом на подружек поблескивает, озорство, знать, затевает, – разодет точно птица заморская, и смешит аки скоморох на ярмарке. Уж не твой ли то, Марьюшка, суженый?

– Мой, не мой, то покажет времечко, а пока на вопрос отвечу я. Оттого так борщевик величается, что борщу он дал вкус и имечко, а огневка, ты сам погляди, с огоньками костра точно с сестрами: лепестки у ней ярко-жёлтые, на ветру словно пламя трепещутся.

– Твоя правда, девица красавица. Знать и у меня в груди такой цветик поселился. Как завижу свою зазнобушку – разгорается жарким пламенем, лепестками щекочет душеньку, и все тело, как есть, теплом своим согревает.

– Кто ж зазноба твоя, добрый молодец?

– Имя ей Купава свет Еремеевна.

Подивилися красны девицы, озорно улыбнулась Алёнушка, да глазами недобро Марьюшка на подруженьку покосилася. Не по нраву знать, ей секрет такой. Аль царевич Иван стал вдруг по сердцу.

Глава 4

А Купава же, точно и не слыхивала ничего, сидит на травушке, да свежие цветики в венок вплетает. Вот и зверобой в дело пошёл, и полынь горькая, больно уж красиво в её листочках цветики клевера глядятся, да и венок уж на половину готов.

Ловко движутся пальцы девичьи, виток за витком, узелок за узелком. Вынула из корзинки молодые дубовые веточки, да тож в венок вплетает, а Иван-царский сын с неё глаз не пускает, оторваться не может. Одно его гложет:

– Что же ты молчишь, краса ненаглядная? – молвит царевич. – Али не исполнил я твоего желания? Как есть явился на гулянья праздничные, венки плесть да через костёр сигать. Теперь до самой утренней зорьки подле тебя буду!

– От чего ж тогда разодет, как жених на свадьбе? Неужто простой люд на купалицу царские кафтаны надевает?

Молвила так, да снова в корзинку руку опустила, веточку рябины достала, с молодой ещё гроздью. Глянула на то Алёнушка, да в платочек улыбку спрятала. Смекнула, стало быть, что подруга удумала, да виду подать не хотела.

– Ну, коли не по нраву тебе кафтан мой, могу и в рубахе покрасоваться, и сапоги на лапти сменить.

Тут уж настала пора и Марьюшке улыбнуться, добра молодца ликом счастливым порадовать.

– А сапоги, знать, добрый молодец, нам подаришь? Али другим парням отдашь, что ликом не так удались? За тобой-то, пади, девицы красные табунами ходят, от невест и отбоя нет. Да чего скрывать, за такого и я б пошла б, кабы не был подружке моей суженым.

Сощурила Марьюшка ясны очи, да искоса на Купаву поглядывает. А сама-то губами Ивану улыбается, словно и впрямь он ей приглянулся.  И вроде и радости-то в лице подружкином на пол мухи, и сердечности с комариный нос, а уж искренности людской и того меньше, а Иван-царский сын сызнова загордился. Нос задрал, руки в бока упер, грудь колесом выкатил – ни дать, ни взять, только картины писать, гордец-гордецом!

Поглядела на то Купава, голубиную траву из корзинки выудила, да ни слова не сказав и её в веночек вплела. Уж на целый локоть зелёная вязь выросла, почитай полдела сделано, ещё половина осталась. А Марьюшка все не унималась, вопросами добра молодца осыпала, улыбками одаривала, да зеркальцем поигрывать принялась. Откуда только достала, когда ни корзинки при себе, ни лакомника?

– Так, как, добрый молодец, коли откажет тебе Купавушка, али венок её далеко заплывет, али руки над костром распустятся, станешь меня сватать?

– Отчего же такую красавицу не посватать? Стану! Коли Купава и впрямь по вашим поверьям суженой мне не окажется.

Молвил так и шапку на земь бросил, знать как решил, так и будет, от слова своего не отступится.

А Марьюшке только того и надо было, поймала она зеркальцем солнечный лучик, да Ивану на сердце пустила.

– Так тому и быть! Ярило-батюшка твоим словам соведатель, Землица-матушка соведательница, пред землёй и небом ты, добрый молодец, в купальский день поклялся, пред ними и ответ держать станешь, коли отступишься.

Глянул Иван-царский сын на шапку свою, глянул на зеркальце, да так за душу и схватился. Обманула его, знать, красна девица, шутками да ликом приветливым круг пальца обвела.

А Купава, знай себе, венок выплетает. Да травы такие чудные из корзинки выуживает, что никто им и названия не знает.

Вот и работа к концу близится, осталось только-то хвостки обломать, да венок в кольцо завязать. Выплела тогда Купава из косы ленту алую, да зубками жемчужными надвое распустила, одной половиной венок из цветиков перевязала, а второй косу на чело венком уложила.

– Вот теперь, Иван-царский сын, и мой венок при мне, и твой при тебе. Весь день его носить будешь, да кто на сердце не позабудешь, а как зорька вечерняя уляжется, в том венке, на реке, вся правда покажется, там-то и поймёшь, мне ты суженый, или Марьюшке.

На том и порешили. Скинул Иван царевич красный кафтан, да на куст повесил, скинул сапоги с резным голенищем, да на сучок повязал. Пусть, де, до завтрашнего утра здесь повисят, авось не украдут, а коли кому и приглянуться, да впору придутся, пущай забирает, носит да горя не знает. А после ухватил Купавушку за рученьку белую, да с посвистом молодецким, да под хохот девичий, так и припустил босой по бездорожью. Травы колючие ступни цапали, ветки сухие, да камешки малые ходу не давали, а Ивану словно их и не было, бежит, точно по облаку, да вокруг ничего не замечает, только суженую свою, Купаву свет Еремеевну.

Эх, Иван-царский сын, знал бы, где упадёшь, соломки б подстелил… На чужое счастие глядючи, да любови к другой позавидовав, осерчала на подруженьку Марьюшка, да дурное задумала, чёрное…