Ева Вишнева – Дорога первоцветов (страница 7)

Такая кочевая жизнь не была легкой. Часто Ноа становился свидетелем некрасивых сцен, терпел несправедливое отношение. Чем богаче был дом, тем отвратительнее царили в нем нравы.

Самые богатые (и самые отвратительные) дома, конечно же, принадлежали людям, считавшим себя прямыми потомками богов. Те хозяева хорошо платили, но вовсю пользовались властью, которую давали им их деньги: например, заметив на шее слуги амулет или выпавшую из кармана фигурку духа, они могли организовать публичную порку. Звали прислуживать во время застолий, затем подначивали своих друзей и родственников отпускать скабрезные комментарии в сторону духов и людей, которые в них верят. Постепенно переходили на личности, клевали прицельно, больно – до тех пор, пока бледный от испуга или раскрасневшийся от злости слуга не выбросывал фигурку или амулет в растопленный камин или в хлюпающую за окном грязь. И это было едва ли не самое невинное развлечение!

Строго говоря, почти всех их Ноа считал зверьем, перед которым нельзя проявлять слабость. Струящаяся в жилах кровь богов дала этим людям возможность играючи подчинять стихии, общаться с животными, врачевать, едва прикасаясь к коже кончиками пальцев, насылать страшные или добрые сны, и много, много чего еще – но это все использовалось лишь для того, чтобы перекроить мир под себя, превратить его в огромную детскую комнату, полную разнообразных развлечений.

Пару веков назад научные открытия и изобретения, созданные руками самых обычных, веривших в духов людей, казалось, могли изменить ситуацию и немного уравнять стороны. Теперь и одних, и у других была сила – и это чуть больше походило на справедливость, но все-таки не было ею.

“Сплошные компромиссы, – погруженный в размышления Ноа покачал головой. – Компромиссы, но не мир. Что поделать, слуги и их хозяева вряд ли когда-нибудь научатся общаться на равных”.

Старик вдруг вспомнил, как однажды писал натюрморт в доме знатных людей. Он весь издергался: боялся уронить каплю на мраморный пол, схватиться грязной рукой за вышитую золотой нитью салфетку или поцарапать деревянный стол, поправляя композицию из яблок. От волнения пот заливал глаза, рука немела.

Когда картина была завершена, управляющий разрешил художнику и паре девушек из прислуги полакомиться яблоками. Ноа помнил, какими красивыми они были: наливные, яркие, с блестящими боками, – взглянешь, и во рту становится скользко от подступившей слюны. Но когда их разрезали, выяснились, что сердцевина яблок вся прогнила.

Эти яблоки глубоко запали Ноа в душу. Со временем у него вошло в привычку сравнивать с ними разные явления жизни. Например, ситуации, когда при посторонних человек казался исполненным достоинства, но стоило познакомиться поближе, маска благородного лебедя истончалась, и сквозь нее отчетливо проглядывала крысиная морда.

А еще города, большие и маленькие. И даже некоторые зажиточные деревни…

– Слишком уж разрослось это дерево, света за ним не видно, – пробормотал Ноа.

– Какое дерево? – спросил сидевший рядом Ал, но старик не услышал вопроса. Его глаза, затуманенные прошлым, видели отнюдь не улицу с повозками, полными вещей, и не изможденных долгой дорогой людей. Они все еще видели яблоки. Города и зажиточные деревни.

Пожалуй, города и деревни больше всего походили на те яблоки. Почти все они были поделены надвое. В лучших местах, рядом с реками и торговыми путями, селилась знать, разбивала поместья и сады. Прибывшие в город путники оказывались очарованы – но ровно до тех пор, пока не забредали в места, где жили обычные люди. Даже если их дома были крепкими, а улицы – чисто выметенными, на фоне раскинувшихся неподалеку особняков простой быт казался тягостными и невзрачным.

Такое положение вещей казалось постоянным, незыблемым, а стена между теми, кто почитал духов, и теми, кто молился богам – нерушимой. И все же на закате жизни Ноа чувствовал: он упустил что-то важное. Какую-то особенную суть, выходившую за рамки его опыта и представлений о мире. Много лет Ноа злился и таил обиды (и было, было, за что злиться и на что обижаться!) и лишь недавно с удивлением обнаружил, что на самом деле давно всех и за всё простил.

Но злость не исчезает бесследно, не рассеивается, словно дым от костра: куда чаще она переходит по наследству. И она перешла – к женщине, которую Ноа вырастил. Сердце отзывалось тупой болью, когда он замечал кривую ухмылку на ее лице, яд в словах и во взгляде.

"Неужели это единственное, что мне удалось дать ей?" – думал старик, глядя в пустоту. Пустота отвечала: "А что еще ты мог ей дать? У тебя за душой никогда ничего и не было, помимо злости".

Ноа не нужны были дети, он и со своей жизнью едва справлялся. Но так уж получилось, что на пути однажды оказался нуждающийся в помощи ребенок, девочка, и Ноа не смог пройти мимо. Сперва он думал подыскать для нее семью или в крайнем случае подбросить кому-нибудь на крыльцо, но как-то не сложилось. Позже, подрастив девочку, обучив письму и счету, Ноа собирался пристроить ее помощницей в богатый дом – но безразличие и жестокость, царившие за дорогими дверьми, удержали от этого шага.

Попытки отправить девочку учиться в пансионаты тоже не увенчались успехом. В первую же неделю она сбегала. А если сбежать не удавалось, устраивала драки, задирала других детей, буянила до тех пор, пока измученные воспитатели не умоляли Ноа забрать ее обратно. Так девочка и осталась рядом, выросла под его боком.

"Может, ты сам боялся ее отпустить? – вкрадчиво шептала пустота. – Ради вашего общего прошлого. Прошлого, которого она помнить не могла, а ты изо всех сил старался забыть?" Прошлого, в котором были голубые цветы.

Обуреваемый смешанными чувствами, Ноа потянулся, чтобы потрепать Ала по русой макушке. Этот мальчик был теплый как солнечный луч и мягкий как шерстка котенка. Он не перенял жесткого нрава своей матери. И к счастью, у Ноа осталось слишком мало времени, чтобы испортить его, как он испортил его мать, сцедить в душу мальчика остатки своих страхов и сомнений.

А значит, у маленького Ала были все шансы прожить счастливую жизнь.

“Пожалуйста, пусть так и будет”, – думал Ноа.

Пустота соглашалась.

Глава 4. Вопрос, слепящий словно солнце

Ал, конечно, не подозревал о чувствах Ноа; он бы наверняка невесело рассмеялся, узнав, что старик считает его теплым как солнечный луч и мягким как шерстка котенка. Самому Алу казалось, он сверху до низу набит острыми иголками, словно игрушка – ватой.

Гнезда и прежде доставляли немало хлопот, однако теперь там собралось столько народа, что пройти по узким улицам стало попросту невозможно; приходилось делать большой крюк аж до самой набережной, чтобы добраться до соседних кварталов.

В Золотых Нивах развернулась нешуточная борьба. Давно укоренившиеся жители на все лады костерили новоприбывших: за вытоптанный палисадник, брошенный у дома мусор, расколовшуюся плитку. И все же Золотые Нивы по мнению Ала оставались чудо как хороши.

В Сигнальных Кострах неожиданно вспыхнул пожар. К счастью, пострадавшие отделались лишь испугом и утратой кое-каких вещей, но эта ситуация стала поводом для сплетен и нехороших шуток.

– Надо сменить название, – настоятельно рекомендовала торговка пряностями, и ее звучный голос вливался в уши десяткам прохожих.

– И какой дурак додумался назвать кварталы “Кострами”? – вторила ее товарка, продающая чай на развес. – Неровен час, еще какой дом вспыхнет.

Такие сплетни расползались по городу, заставляя жителей Сигнальных Костров нервничать. Особенно тревожились новые поселенцы, которые еще не привыкли к нравам города и принимали шутки за чистую монету. Дошло до того, что на общем собрании квартала они предложили поменять название – на что старожилы посоветовали “Собирать манатки и перебираться в места благозвучнее”.

Мечты-о-море всегда были полны странных личностей: торговцев диковинками, ломающимися сразу после покупки, гадалок и предсказателей, выманивающих деньги под предлогом снятия страшного проклятья, прочего сброда. Теперь же на улицах царил нескончаемый фестиваль духов; среди множества разукрашенных на все лады масок увидеть живое человеческое лицо было сродни чуду. К тому же, в Мечтах-о-море стало попросту опасно находиться, на каждом шагу вспыхивали жестокие драки, перерастающие в массовые побоища. Ну а как еще разделить места, богатые на потенциальных клиентов, между столькими желающими?..

Ал вздрогнул, вспомнив неприятный случай, произошедший с ним в Мечтах-о-море несколько недель назад. Тогда он поймал за хвост слух, будто живущий в тех кварталах мастер по дереву набирает помощников. Ал, находившийся уже на грани отчаяния, мигом собрался и буквально поволок Ноа за собой, злясь на него за медлительность.

– Стой, мальчик, не торопись. Я не слыхал, чтобы в Мечтах-о-море жили мастера по дереву. Ты уверен, что понял все правильно? – Ноа говорил дельные вещи, но Ал не прислушался.

В итоге они блуждали до темноты, но никакого мастера не обнаружили. И что больше всего бесило, почти каждый, к кому они обращались, нахально отвечал:

– Может, я и знаю такого. С тебя монета – тогда расскажу.

– Дай лучше погадаю тебе, милок! Карты дадут ответ.

– По линиям на ладони можно прочитать судьбу. Протяни руку и я отвечу, когда тебе улыбнется счастье.