Ева Вишнева – Дорога первоцветов (страница 10)

Так продолжалось почти до самого вечера. От гула голосов у Ала разболелась голова, к тому же, он устал следить, чтобы столпившиеся вокруг зеваки не задевали картины Ноа. (“Смотри, куда ногу ставишь: это тебе не та дешевая подделка, на которую едва ли полчаса потратили!”) Он смог вздохнуть с облегчением, только когда улица опустела, потонув в сгустившихся сумерках.

– Неплохо поработали! – парнишка довольно потянулся. Из дюжины его картин непроданной осталась лишь одна; если бы в самом углу не было накарябано слово “васильки”, Ал ни за что на свете бы не догадался, что где-то в мешанине беспорядочных жирных мазков затерялись цветы. Проследив за его взглядом, парнишка расплылся в улыбке. – Дарю!

– Зачем?

– А, лень тащить обратно. Забирай, забирай. Можешь сам продать, если хочешь – не обижусь и даже своей доли не потребую.

– Да не нужно мне… – Ал почувствовал, еще немного, и у него пар повалит из ушей.

– Невежливо отказываться от подарков. Возьми и скажи “спасибо”, – Ноа вовремя вмешался. Он складывал свои картины, количество которых с утра не уменьшилось.

Скрипнув зубами, Ал с трудом выдавил:

– Спасибо, – а про себя подумал: “Как только распрощаемся, я ее в клочья раздеру!”

– Молодой человек, у вас огромный талант, – отметил Ноа. – Может, лучше использовать его по назначению и податься в торговлю?

– А зачем, если все и так хорошо идет? – парнишка сощурился, и его лицо потеряло былую добродушность. – Или вы хотите сказать, что раз мои картины не такие, как ваши, то и гроша ломанного не должны стоить? Я считаю, настоящий художник – это человек, который пишет то, что можно продать.

Если бы Ноа не придержал Ала за плечо, он бы точно распустил кулаки. И вечером, неся под мышкой стопку непроданных картин, он успокаивал мальчика:

– Но ведь и я прежде неплохо зарабатывал, бывали в моей жизни сытные месяцы, даже годы. Просто сейчас такое время, надо потерпеть.

– Сколько терпеть?

– Это тебе лишь духи могли бы ответить, но они теперь глубоко под землей и вряд ли услышат, – после недолгой паузы Ноа вдруг добавил. – Впрочем, кое-что мы все-таки можем попробовать, вреда не будет. Знаешь, я родился в далеком городке, окруженном полями. Тамошние крестьяне верили: чтобы урожай был хорошим, нужно приманить особенного духа, Зеленушку. Приманивали ее сладостями и теплым молоком, а потом заставляли скинуть башмачки и пробежаться босиком по полю, чтобы подрастающие побеги щекотали ей пятки.

– И как же заставить ее скинуть башмачки? Она же съест сладости и уйдет! – удивился Ал. По крайней мере, он бы так и сделал.

– Для этого нужно постелить небольшой коврик, и на нем уже расположить блюдце с угощениями. Малышка-Зеленушка аккуратная и вежливая, она обязательно скинет обувку перед тем, как ступить на чистое. А еще она очень забывчива: вдоволь налакомившись, Зеленушка вскочит и побежит, позабыв про башмачки. Тогда-то стебельки будут щекотать ее пяточки, и Зеленушка заливисто, до слез засмеется. А слезы помогут урожаю поскорее созреть.

Ал подумал: “Ну и дура!” Ему, мальчишке, вынужденному беречь вещи и носить до тех пор, пока они не станут совсем малы, такая беззаботность была не по душе. Впрочем, он понимал: у духов свои правила, наверняка им и вовсе не нужна была обувь.

– Боюсь, нам негде будет нарисовать Зеленушку. На стенах места больше нет, разве только на потолке. Да и чем ее угощать, где щекотать пятки…

– Мы можем сшить ее, – улыбнулся Ноа. – У нас много обрезков ткани, которые никуда больше не годятся, да и в нитках недостатка нет. Не знаю, помнит ли теперь вообще кто-нибудь о Зеленушке: тогда многие молодые люди не хотели больше работать на земле, отправлялись учиться или странствовать, как это случилось со мной. Столько лет прошло, возможно, поля те уже давно иссохли.

Глаза Ноа блестели, и Ал проглотил возражения. Ему не слишком хотелось помогать с шитьем, но для старика этот странный дух, Зеленушка, значил больше, чем могло показаться со стороны. В конце концов, Ноа не любил говорить о своем прошлом, молчал даже когда Ал его об этом просил, а теперь сам начал рассказывать.

Добравшись до дома и сложив на стеллаж непроданные картины, они принялись за дело, и очень скоро к их компании присоединилась тряпичная девочка, одетая в собранное из лоскутов платьице, с густыми светлыми волосами (целая катушка желтых ниток) и с разноцветными глазками (красивые пуговицы, найденные однажды Алом на улице). На спине и руках девочки топорщились смешные гребешки, а к стопам Ноа пришил цветные бусинки.

Неожиданно Зеленушка очень понравилась Алу и потеснила в его сердце мальчика на огромной собаке, который смотрел с рисунка на стене. Она была миленькой, ласково улыбалась, а еще ее можно было легко взять с собой, пронести за пазухой по улицам квартала.

Вскоре Ал и вовсе перестал выходить из дома, не захватив с собой Зеленушку. Когда никто не видел, он потихоньку делился с ней своими бедами. Рассказывал про очередную провалившуюся попытку стать подмастерьем. Про ухудшившееся здоровье Ноа и про то, что теперь, стоит только им отыскать хорошее местечко и расположиться, рядом тут же возникают пять-шесть других художников, ушлых и горлопанистых. Дни сменяют друг друга, а количество картин в их доме не убывает: они переполнили весь стеллаж и громоздятся вдоль стен, перекрывая нарисованных духов. Даже мама уже теряет терпение, ворчит:

– Зачем таскаться каждый день и рисовать, если никто не покупает? Пристрой сначала уже готовые работы, затем берись за новые.

– Мама, оставь его в покое, – вмешивался Ал.

Обычно он боялся маму и помалкивал, когда та была не в духе, но теперь не мог не защищать Ноа. Ал безуспешно гнал от себя тяжелые мысли, но все же не мог не чувствовать: время, когда он просто наблюдает за порхающей по холсту кисти, помогает нести мольберт и краски, бегает купить поесть – скоро закончатся.

– А ты что рот раскрываешь? Не можешь найти подработку, тогда и молчи в тряпочку. Нелегко, знаешь ли, тащить вас обоих на плечах.

На это Алу нечего было ответить.

Когда в один из затянувшихся, похожих как две капли воды дней мама с Ноа попросили его выйти ненадолго, чтобы они могли переговорить с глазу на глаз, Ал не стал противиться. Он не пытался подслушивать, а просто, спрятавшись в помещении, где хранились стремянка и ведра, уткнулся носом в кукольную грудь Зеленушки и впервые за долгое время позволил себе разрыдаться. Ему давно хотелось это сделать, но Ал старался быть сильным, чтобы не тревожить лишний раз Ноа и маму.

– Все должно было сложиться по-другому. В десять я должен был найти работу, устроиться к кому-то подмастерьем. А еще через пару-тройку лет скопить достаточно, чтобы переехать в комнату получше. И вот мне уже одиннадцать, а работы нет, становится все хуже. И что со мной не так, я ведь очень старался…

Он и впрямь очень старался. С малых лет Ал обучался чтению, сложению и письму. Никто его не заставлял, наоборот, это он настаивал, чтобы Ноа продиктовал ему текст, а мама выпросила у хозяина поместья, где работала, очередную книгу. Это он в подарок на дни рождения требовал счеты, карандаши и бумагу, хотя на самом деле ему хотелось игрушек и сладостей, новой одежды взамен латаной-перелатаной и тесной в плечах. Это у него не было друзей, это он никогда не слонялся по улицам без дела, как множество других ребят левого берега, сбивавшихся в стайки.

– Зеленушка, когда все наладится? Ведь однажды все наладится, правда?…

В сумраке ему показалось, что улыбка игрушечная девочки стала еще шире.

Глава 6. Твари не ходят в белом

Ходили слухи, будто если пройтись по улицам богатого правого берега в белых носочках, они только самую малость потемнеют.

– Тебе сами боги велели попробовать! А то зря что ли ты все время носишь белое?

Мастер оригами отвлекся от работы и встретился со смешливым взглядом мальчишки, который вечно его донимал. Мальчишка был шумным, неуклюжим, словно медведь в посудной лавке, и совсем непохожим на мастера. Настолько непохожим, что мастер однажды задумался: а не специально ли мальчишка в последнее время так демонстративно привлекает внимание ко всему, что их различает?

Мастер оригами предпочитал светлую одежду, мальчишка – пеструю до ряби в глазах. “Да я если такое надену, сразу угваздаюсь в чем-нибудь!” – взрывался он, стоило только попросить хотя бы разок показаться на людях в приличном наряде. “Не веди себя как свинья, вот и останешься чистым,” – приходилось отвечать мастеру, вызывая еще большую волну негодования.

А волосы?.. У мастера они были длинными, иссиня-черными. Послушные и мягкие, они прекрасно выглядели и в высоком хвосте, и в косе, но чаще всего оставались распущенными. Только во время работы пряди у лица откидывались назад и скреплялись изящной заколкой на затылке. А вот мальчишка щеголял буйной шевелюрой под стать своему характеру. В ней увязали и ломались расчески, а после мытья голова становилась похожа на раздувшуюся рыбу-ежа. Но стоило мастеру вежливо попросить мальчишку сделать хоть что-нибудь со своими лохмами, тот ухмылялся и спустя время представал в совершенно непотребном виде: с высоченным начесом, или выбритыми висками, или сотней-другой мелких косичек, куда были вплетены цветные шнурки и бубенцы. Мальчишка словно нарочно крутился перед носом, расхаживал из стороны в сторону, звенел треклятыми бубенцами, болтал и насмехался над кислым выражением лица мастера.