Ева Вальд – Слишком близко (страница 6)

И где-то там, в будущем, ждал тот самый мужчина. Тихий, добрый, понимающий. Который будет лечить мою искалеченную душу и никогда не поднимет на меня руку. Но до встречи с ним нужно было пройти через ад до самого конца.

Валентина Михайловна оказалась права – некоторые уроки даются только через боль. А я, видимо, была из тех, кто учится исключительно на своих ошибках.

***

Так же, еще хочется рассказать про одну важную ночь, когда я почти дошла до самого края. До того места, откуда уже нет дороги назад. Это случилось после особенно жестокого скандала – Хавьер кричал на меня три часа подряд за то, что я “не так” посмотрела на продавца в магазине. Называл меня шлюхой, дурой, никчемной тварью. Говорил, что я позорю его своим существованием, что лучше бы он никогда меня не встречал.

А потом, когда я уже лежала на кухонном полу и плакала, он подошел и сказал спокойно, почти ласково: “Знаешь, Амалия, иногда я думаю – а не лучше ли тебе вообще исчезнуть? Мир стал бы чище.” И ушел спать, оставив меня одну с этими словами.

Я встала с пола, машинально вытерла слезы и поняла – больше не могу. Просто физически не могу продолжать эту жизнь. Боль внутри стала такой острой, такой всепоглощающей, что казалось, она разрывает меня на куски. Каждый вдох причинял страдание, каждое сердцебиение отдавало болью в висках.

Надела куртку и вышла из дома. Было около полуночи, улицы пустые, только редкие фонари освещали дорогу к парку. Тому самому парку в центре Гленвилля, где когда-то влюбленные загадывали желания у фонтана. Где мисс Розмари кормила голубей и рассказывала им о несбывшихся мечтах.

Села на скамейку под старым дубом и заплакала – так, как не плакала, наверное, никогда в жизни. Это были не просто слезы – это было что-то животное, первобытное. Рыдания шли из самой глубины души, из того места, где копилась вся боль, все унижения, все разочарования этих лет.

Плакала так сильно, что начались приступы рвоты. Организм отторгал саму эту жизнь, все, что я проглотила за эти месяцы издевательств. Меня выворачивало от отчаяния, от безысходности, от понимания того, что выхода нет. Что я навсегда заперта в этом аду с человеком, который медленно убивает меня каждый день.

Сидела и думала о том, как легко было бы все закончить. Просто встать и пойти к озеру. Войти в воду и не выходить. Или найти таблетки – их у меня дома было достаточно, антидепрессанты, которые врач назначил от “послеродовой хандры”. Принять сразу много, лечь и заснуть навсегда. Больше не просыпаться в этом кошмаре.

Малыш останется с отцом – может, так даже лучше. Хавьер найдет другую женщину, нормальную, которая не будет его “доводить”. А я… я просто исчезну, как он и хотел. Мир действительно станет чище без такой никчемной твари, как я.

Эти мысли крутились в голове, становились все более реальными, все более логичными. Смерть казалась не трагедией, а избавлением. Единственным способом остановить эту нескончаемую боль.

И тут что-то во мне дрогнуло. Не знаю, откуда это пришло – может, от воспитания, может, от генетической памяти поколений верующих предков. Но я вдруг ясно услышала голос бабушки, которая говорила мне в детстве: “Самоубийство – самый тяжкий грех, внученька. Бог дает человеку только те испытания, которые он может вынести.”

И я поняла – не имею права. Не имею права отнимать жизнь, которую дал мне Господь. Даже если эта жизнь превратилась в ад, даже если каждый день – это пытка. Где-то там, наверху, есть план, есть смысл во всем этом. И моя задача – не сбежать, а пройти до конца.

Подняла глаза к звездам и прошептала: “Господи, помоги. Не знаю, как жить дальше, но знаю – не имею права умереть. Покажи мне дорогу. Дай сил дотерпеть до того момента, когда станет легче.”

И случилось чудо. Не громкое, не эффектное – тихое, незаметное. Просто вдруг стало немного легче дышать. Боль не исчезла, но перестала быть такой острой. А в душе появилось что-то, чего не было уже очень долго – надежда. Крошечная, как зернышко, но настоящая.

Я поняла – это не конец. Это дно, но не конец. А раз есть дно, значит, можно от него оттолкнуться и всплыть наверх. Медленно, мучительно, но всплыть.

Сидела в парке до рассвета, пока не появились первые прохожие. А потом пошла домой – не потому, что хотела, а потому что должна была. У меня есть сын, который нуждается в матери. Есть жизнь, которую нужно прожить до конца, какой бы тяжелой она ни была.

Хавьер спал, когда я вернулась. Не заметил даже моего отсутствия. А я пошла в ванную, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было опухшим от слез, глаза красными, но в них было что-то новое. Не покорность, не отчаяние – тихая решимость.

Я выживу. Не знаю как, не знаю когда закончится этот кошмар, но я выживу. Потому что Бог не дает испытаний сильнее, чем мы можем вынести. А значит, я сильнее, чем думаю. Просто пока не знаю об этом.

Та ночь стала переломной. Не сразу, не резко – но что-то изменилось. Я перестала искать смерть как выход. Начала искать жизнь. И рано или поздно должна была ее найти.

***

Я поняла, что все зашло слишком далеко, когда поймала себя на мысли, что все, что я делаю, происходит как будто во сне. Иду с работы домой – как во сне, автоматически переставляя ноги, не замечая людей вокруг, не слыша звуков города. Забираю сына из садика – как во сне, улыбаюсь воспитательнице, киваю другим мамам, отвечаю на вопросы малыша, но словно смотрю на себя со стороны, словно это не я, а какая-то другая женщина играет мою роль.

Реальность стала невыносимой, и мой мозг включил защитный механизм – отстранение. Я функционировала, но не жила. Дышала, но не чувствовала воздуха. Говорила, но не слышала собственного голоса. Весь день я ждала только одного – момента, когда смогу лечь в постель, закрыть глаза и уйти в другой мир.

Самое страшное – я начала много спать. Раньше мне хватало шести-семи часов, теперь я могла спать по десять, двенадцать часов, и все равно просыпалась разбитой. Но не потому, что была физически уставшей. А потому, что не хотела возвращаться в реальность. В постели, под одеялом, с закрытыми глазами я была в безопасности. Там Хавьер не мог до меня дотянуться.

Я придумала себе в голове другую жизнь – такую подробную, такую яркую, что она казалась реальнее настоящей. В этой жизни я была красивой, уверенной в себе женщиной. Носила яркие платья, смеялась громко, не боялась высказывать свое мнение. А главное – там был он. Мужчина моей мечты.

Он был сильным, но не агрессивным. Решительным, но нежным. У него были добрые глаза и теплые руки, которые никогда не поднимались для удара. Он появлялся в самые темные моменты моей фантазии как луч света, как спаситель. Говорил: “Амалия, ты не заслуживаешь такого обращения. Пойдем со мной, я покажу тебе, что такое настоящая любовь.”

В моих мечтах он вырывал меня из лап Хавьера – не силой, а любовью. Просто протягивал руку, и я шла за ним, не оглядываясь. Мы уезжали далеко-далеко, в место, где никто не знал нашей истории. Снимали маленький домик у моря, и я каждое утро просыпалась от шума волн, а не от криков мужа.

Мой сын в этих мечтах тоже преображался. Он переставал быть напряженным, перестал вздрагивать от резких звуков. Бегал по пляжу, смеялся, строил замки из песка. А вечерами мы втроем – я, малыш и этот прекрасный мужчина – сидели на веранде, и никто не кричал, не оскорблял, не угрожал.

Я даже молилась об этом. Стояла перед иконой в спальне, когда Хавьер уходил на работу, и шептала: “Господи, пошли мне знак. Покажи путь. Я знаю, что где-то есть человек, который полюбит меня настоящую. Который примет нас с сыном. Который станет нам защитой, а не угрозой.” И искренне верила в то, что когда-нибудь наступит этот день. Что молитвы будут услышаны, что судьба пошлет мне спасение.

Но это были всего лишь мечты. Красивые, сладкие, манящие – и абсолютно бесполезные. Шли дни, недели, месяцы, а ничего не менялось. Хавьер не исчезал волшебным образом. Принц на белом коне не появлялся у моего подъезда. Никто не спасал меня, кроме собственного воображения.

Более того – все становилось только хуже. Хавьер чувствовал мое отстранение и злился еще больше. “Ты опять витаешь в облаках!” – кричал он. “Живи здесь и сейчас, а не в своих дурацких фантазиях!” И я понимала – он прав. Но не мог понять главного: реальность была настолько невыносимой, что мечты стали единственным способом выжить.

А я все больше любила спать. Ложилась раньше, просыпалась позже, при любой возможности ныряла в дневной сон. Потому что только там, во сне, я была по-настоящему счастлива. Только там я была живой, а не тенью самой себя.

Во сне мы с сыном гуляли по цветущему саду, и никто не кричал на нас за то, что мы измазались в земле. Во сне я носила красивые платья и не боялась, что кто-то назовет меня шлюхой. Во сне меня любили просто за то, что я есть, а не требовали постоянно доказывать свою ценность.

И каждое пробуждение было маленькой смертью. Утро. Его я ненавидела больше всего. Открываю глаза – и снова эта серая реальность, снова страх, снова необходимость ходить на цыпочках в собственном доме. Снова притворяться, что все в порядке, когда внутри только пустота и боль.

Я понимала, что схожу с ума. Что эскапизм в мир грез – это не решение проблемы, а ее усугубление. Что я превращаюсь в призрака, живущего между явью и сном, неспособного ни на что изменить в реальности.