Ева Вальд – До вскрытия (страница 5)

– Ага, конечно. А что, ты не видел, как он в тот день ходил? Он весь как будто… сонный. И говорил, что у него плечо болит. Прямо в этом месте – будто его укололи.

Катя затаила дыхание.

– Да у него всегда всё болит.

– Не-не, он сказал: «Мне во сне что-то вкололи». Прям так и сказал. Я подумал – прикалывается. А потом он умер. И ещё голова у него болела, очень сильно. Он жаловался, что шум слышит, как будто гудит в ушах.

– Может, это солнце было. Или он просто простыл?

– Не знаю. Но он боялся. Ты помнишь, как он начал говорить, что здесь «волки» ходят?

– «Волки»?

– Ну, типа взрослые, которые делают странные вещи ночью. Он говорил, что они кого-то «отбирают». Я думал, он фильм пересмотрел.

Катя слушала, замирая от каждой фразы. Детские голоса звучали естественно, искренне – как всегда, когда взрослые не слышат.

Один из мальчиков снова заговорил:

– Если кто-нибудь спросит – я ничего не знаю. Поняли?

– Ага. – Несколько голосов почти хором.

– Потому что мама сказала: лучше молчать. И в лагере тоже. Никаких разговоров с чужими. Они сказали, что Луис умер от болезни, и всё.

Катя закрыла глаза. Она почувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое чувство – смесь тревоги, гнева и горечи. Её начинало трясти не от жары, а от бессилия: всё перед ней, всё рядом, и всё – за стеной.

Она достала из сумки маленький блокнот и быстро сделала пометки: «Луис жаловался – укол в плечо», «сильная головная боль», «ночной визит», «волки», «внутренний страх».

Этого было мало, но это был след. Намёк на то, что Луис мог быть не жертвой болезни, а жертвой чьих-то рук.

На обратном пути Катя не включала музыку. Машина катилась медленно, она почти не касалась руля, позволяя дороге самой вести её вниз – обратно к Порто-Верде. В голове снова всплывали обрывки:

волки – кто это? Вожатые? Врачи? Кто-то, кто приходил ночью?

укол – токсин? препарат? или нечто другое?

головная боль, шум, сонливость – признаки отравления?

Катя понимала, что никто из официальных лиц не даст ей разрешения на копание в лагере. Она слишком «мелкая фигура». Но если ещё один ребёнок умрёт, а она не сделает ничего – она этого себе не простит.

В тот вечер она снова вышла на балкон своей квартиры с бокалом вина, но уже не ощущала вкуса.

На этот раз она не просто подозревала – она знала: это не совпадение.

Луису кто-то сделал укол ночью, и на утро он был уже обречён. Убийство, спрятанное под медицинским термином.

И, возможно, это только начало.

Глава 6. Хименес Моралес.

Он снова сел за стол. Отодвинул в сторону пепельницу, хотя знал, что через пару минут потянется к ней снова. Локтями упёрся в колени, уставился в одну из старых вырезок на стене. Фото. Размытое, обрезанное. Девочка. Двенадцать, может, тринадцать. Светлые волосы, в глазах – какая-то нелепая наивность. Ни имени, ни места – он помнил всё наизусть, без записей.

Клара Эспиноса, пропала весной. Нашли через шесть дней – в канаве за чертой города. Сломанные пальцы. Пустой взгляд. Никаких следов ДНК. Ни одной камеры. Ни одного свидетеля. Всё было вычищено – как будто кто-то прошёлся скальпелем по самому горлу правды.

Моралес работал по этому делу сорок девять дней без остановки. Без выходных, без нормального сна. Он ходил по домам, копался в мусоре, подслушивал на исповеди, ездил к бабушке девочки, жил у её школы, говорил с одноклассниками. Обыскивал канализацию. Трижды. Подкупал тех, кто не хотел говорить. Давил на тех, кто слишком много знал.

И всё – в пустоту. Её убили аккуратно. Продуманно. Без суеты. Вскрытие показало: смерть наступила не сразу. Её держали, возможно, два дня. Никто не слышал криков. Никто не слышал мотора машины, в которой её увозили. Словно её забрали в другой мир, а потом вернули – уже без дыхания.

В отделе крутили пальцем у виска:

– Да брось, Хименес. У тебя на столе другие дела.

– Родители сами виноваты. С кем она гуляла?

– Нет тела – нет улик. Забей. Он не мог.

Каждый день, приходя домой, он чувствовал: она здесь. В кресле. В кухне. Смотрит. Молча. Не обвиняя – просто… ждёт. Как будто говорит: «Ну? Ты ведь умеешь. Так раскрой.»

А потом дело закрыли. Перевели в архив. Комиссар тихо позвал его к себе, налил ему виски и сказал:

– Есть вещи, Моралес, которые не для тебя. Это был кто-то… с уровнем. Это не улица. Не грабёж. Это что-то другое. Забудь.

Он ушёл. Не спорил. Но не забыл.

Он вырезал фото Клары из досье, приклеил на стену, поставив над ней надпись от руки:

«НЕТ СЛЕДОВ – ВСЕГДА ПРИЗНАК СЛЕДА».

Потом пошли слухи. Про некое закрытое учреждение, где учат "одарённых". Про детей, пропадающих без объяснений. Про новые препараты, которые якобы испытывают на подростках. Всё неофициально. Всё как дым.

Он пытался нарыть что-то. Пару раз почти вышел на след – и каждый раз всё рассыпалось: свидетели исчезали, источники замолкали, документы – сгорали. Даже адрес, где, по слухам, держали девочку, оказался стертым – словно никогда не существовал.

И тогда он понял:

это было делом не улицы, а лаборатории. Не крови – а расчёта. Не ярости – а системного зла.

С тех пор прошло восемь лет. Он продолжал работать. Закрывать дела. Собирать кости. Пить. Молчать. Но иногда, в тишине, среди очередных улик, он чувствовал: почерк тот же. Холодный. Точный. Без следов. Без эмоций. Словно кто-то играет в бога – и выигрывает.

Он взглянул на фотографию снова.

– Я тебя не забыл, – прошептал. Он и не собирался.

Хименес Моралес проснулся ближе к полудню – как и всегда, без будильника, без снов, без сожалений. Солнце уже ползло по комнате, забираясь под рваные жалюзи, оставляя на неубранной кровати полосы, как следы когтей. Он щурился, не торопясь открывать глаза полностью, будто реальность всё ещё можно было отогнать на пару минут.

Голова гудела. Сухость во рту напоминала наждачную бумагу. Где-то под ребром ныла старая травма – то ли печень, то ли память. Он перевернулся на бок, выронил неловко локтем папку с протоколами – та упала на пол, расплескав бумаги. Рядом валялась пустая бутылка рома. Дешёвого. Как и всё, что оставалось в его жизни.

Он сел, медленно, осторожно, как будто каждое движение давалось с боем. Потом встал, не поправляя рубашку, пошёл на кухню. Включать свет не стал. Вода из-под крана – прохладная, металлическая – казалась единственным живым в этой комнате. Он пил её жадно, стоя босиком на прохладной плитке, и чувствовал, как вместе с ней в горло стекает хриплая необходимость жить ещё один день.

Огляделся. Та же сцена, что и вчера, и позавчера. Старый, потрескавшийся диван, на котором он когда-то спал с женщиной, имя которой забыл. Кофейная кружка с засохшими остатками эспрессо – она смотрела на него как обида. Мятая футболка с невыводимым пятном на спине стула. И – стена. Главная стена. Обклеенная вырезками, схемами, фотографиями. Газеты, доклады, записи с пометками от руки. Лицо с серого снимка в углу – убитая девочка. Ниже – мужчина, найденный с перерезанным горлом. Красные линии маркера, стрелки, вопросы. Это было всё, что у него оставалось: распадающаяся комната и преступления, которые никто не хотел брать.

Он закурил. Первую сигарету, не вынимая изо рта, даже когда чиркал зажигалкой. Затянулся глубоко, до рези в горле. Не морщился. Привык.

Если кто и мог вести расследования на автопилоте – то это был он. Моралес не верил в "призвание" или "талант". Он считал это удобной сказкой – для тех, кому повезло, и тех, кто оправдывал собственную беспомощность. У него не было таланта. У него была память на чужие страхи, нюх на ложь и умение чувствовать, где именно пахнет смертью, даже если бумага твердит обратное.

Он знал, как зайти в глухой квартал, не вызвав подозрений. Знал, как уговорить стучащего доносчика, как поймать взгляд свидетеля, который врёт, и как – заставить его вспомнить. Он умел слушать между строк. Умел давить. А если надо – и идти в обход. Устав для него был чем-то вроде сборника рекомендаций, а не правил. И именно это делало его лучшим.

Да, он мог исчезнуть на трое суток – без объяснений, без связи. Да, мог сдать отчёт, в котором половина строк написана между двумя запоями. Да, он был неудобным, грубым, пахнущим табаком одиночкой. Но когда в отделе дело заходило в тупик, когда все остальные разводили руками – его звали.

Потому что Моралес вытаскивал мертвецов из тьмы.

Комиссар однажды сказал:

– Если бы ты был хоть на десять процентов дисциплинированнее, ты бы уже командовал отделом.

На что Моралес, не оборачиваясь, бросил:

– Тогда бы у нас было на десять процентов больше нераскрытых дел.

Он не играл в политику. Он делал работу. И именно за это его терпели.

– Правила нужны тем, кто не умеет думать, – сказал он однажды молодому инспектору, закуривая на крыльце. – А если ты умеешь, тебе правила только мешают.

Он говорил это спокойно. Без бахвальства. Без вызова. Как аксиому, проверенную кровью, потом и сотнями часов допросов.

И сейчас, глядя на стену, на свежие вырезки, он чувствовал – где-то начинает вонять по-настоящему. Новый случай. Новая аномалия. Он ещё не знал, что именно, но нутро уже нашёптывало:

Там что-то не так. Очень не так.