Эва Нова – Копье ангела (страница 2)

– Почти остров и жемчужина среди островов, Сирмий… – уверенно начал он. – Все, что в прозрачных водах и в безбрежном море порождают оба Нептуна…

– Достаточно, – вздохнул профессор. – Остановимся на первой строчке. Как вы сказали?

– Почти остров и жемчужина среди островов…

– Почти остров – разве это удачный перевод? Ну же, у кого какие варианты?

Ли бросил на профессора сердитый взгляд. Сын губернатора крупной индийской провинции, он был болезненно горделив, и сейчас чувствовал себя уязвленным.

– Но ведь «paene» означает «почти», – возразил кто-то.

– Где вы видели на карте «почти остров»? Попробуйте догадаться, что имел в виду Катулл в этой строчке.

В аудитории повисло молчание. Отличник Льюис уронил голову на руки, Сесил перестал смотреть в окно, теперь он разглядывал газовый рожок за спиной профессора. Вдруг он поднял руку.

– Что, Везерби?

– Пиренеи, – сказал он, не отрывая взгляда от рожка.

Раздались отдельные смешки.

– Что Пиренеи?

– На карте нет почти островов, но есть Пиренеи. Полуостров.

– Принимается, – с облегчением выдохнул Кинкейд. – Как вы перевели первую строку?

– Полуостров Сирмий, зеница среди островов…

– Хорошо. Теперь рассмотрим подробнее слово «ocelli»…

+++

У Сесила были запланированы дела, однако дядя Элиас сказал, чтобы после занятий он подошел к нему на кафедру. Выглядел он строго, так что Сесил не посмел ослушаться. В целом он любил заходить на кафедру. Там он превращался из одного из многих студентов Колледжа в племянника преподавателя, и дядины коллеги начинали общаться с ним по-другому, более по-взрослому, что ему ужасно льстило. Сесил старался по возможности прилежно учиться и не расстраивать дядю, однако в Колледже было столько правил, что он время от времени попадал впросак. Кажется, и сейчас он что-то сделал не так.

Кафедра древних языков находилась на втором этаже, где на окнах висели темно-зеленые портьеры, и паркет поскрипывал под ногами, словно старое дерево в лесу. Сесилу нравился этот звук. Вот и сейчас он остановился и специально наступил на скрипучую половицу. Иногда она звучала громко, иногда кряхтела, словно жалуясь, а иногда молчала. Сегодня она лишь тихо пискнула, но Сесил все равно счел это добрым знаком.

Он постучал в дубовую дверь и вошел. Дядя Элиас сидел за своим столом, на котором аккуратными стопками высились работы студентов, и красными чернилами делал размашистые пометки. За соседним столом спиной к окну сидел профессор Дэвис, преподававший греческий, и что-то читал. Сесил вежливо поздоровался с ним и подошел к дяде.

– Вы сказали, чтобы я зашел к вам после занятий.

– Что еще за история с ночевкой в анатомическом театре? – строго спросил дядя Элиас. – Профессор Степпингс сегодня пожаловался мне на тебя.

Сесил кротко улыбнулся. Он мельком взглянул в лицо дяди и снова отвел взгляд – лица мешали ему сосредоточиться, и он не любил на них смотреть. Вместо этого он обратил свой взгляд в окно, как раз над плечом профессора Дэвиса. Там виднелись еще голые ветви деревьев, однако по их изменившемуся цвету Сесил знал, что они просыпаются от зимней спячки, и внутри них побежали соки от корней наверх. Но это явно не будет интересно дяде Элиасу, который сидел и терпеливо ждал ответа.

– Я должен был провести ночь в анатомическом театре, – объяснил Сесил, не отрывая взгляда от веток. – Это было мое задание. Я очень хочу вступить в одно братство здесь, в Колледже. Я спросил, как это сделать, и мне сказали, что для этого я должен украсть шляпу прохожего, ощипать курицу и поспать в анатомическом театре.

Профессор Дэвис издал смешок и, заинтересовавшись разговором, отложил книгу в сторону.

– Я не мог не сделать этого, дядя… профессор, – поправился Сесил, – иначе мою кандидатуру и рассматривать не стали бы. Я был очень аккуратен в анатомическом театре, ничего не испачкал и не сломал. И я извинился перед профессором Степпингсом.

В окне отразилось, как дядя Элиас и профессор Дэвис переглянулись. Дядя вздохнул и покачал головой.

– Что это за братство, Сесил?

Судя по тону его голоса, он не очень злился, но Сесил на всякий случай уточнил:

– А вы не рассердитесь и не запретите мне участвовать?

– Не рассержусь.

– Я хочу стать членом братства «Визионеров».

Дядя Элиас со стоном провел рукой по лицу, а профессор Дэвис снова рассмеялся.

В этот момент дверь постучали и в дверь вошел Генри Льюис. Сесил кинул на него быстрый взгляд и снова отвернулся к окну: на ветку дерева села ворона, ее блестящее оперение завораживало.

– Профессор Кинкейд, профессор Дэвис, – поздоровался Льюис.

– Что вы хотели?

– Я не сдал домашнюю работу во время сегодняшней лекции и принес ее сейчас, – он протянул несколько скрепленных листов, исписанных убористым почерком.

– Очень хорошо, положите на край стола, – кивнул дядя.

– Еще раз извините, что не сдал вовремя.

– Я заметил, что вы клевали носом сегодня на паре. Обычно вы демонстрируете больше интереса к латыни. У вас все в порядке?

– Да, профессор, все хорошо, – быстро отрапортовал Льюис.

– Тогда можете идти.

Как только за ним закрылась дверь, профессор Дэвис откинулся на спинку стула и с сомнением в голосе произнес:

– Я еще на прошлой неделе заметил, что с Льюисом что-то не так. На занятиях засыпает, не сдает вовремя домашнее, на самостоятельную работу без слез не взглянешь. Я разрешил ему переписать, но балл все равно придется снизить. И это один из лучших студентов курса. Везерби, вы не знаете, что на него нашло?

– Я не знаю, профессор, – честно ответил Сесил. У него не было друзей, и он мало интересовался жизнью сокурсников.

– Пока он справляется и не сдает позиции, – заметил Кинкейд. – Но что будет дальше?

– Думаю, дело в женщине. Если вчерашний отличник вдруг пускается во все тяжкие – помяните мое слово, замешана юбка.

– Помилуйте, Дэвис, все знают, что он помолвлен с Родой Грэнхолм, которая учится на женских курсах, я регулярно встречаю обоих и заметил бы, если бы между ними пробежала кошка.

– Да, все никак не могу привыкнуть… Каждый раз, когда мне на пути встречается очередная хорошенькая юная леди, я порываюсь спросить, не заблудилась ли она на кампусе и кого она ищет. А оказывается, что она здесь учится… Хотя, честно говоря, среди них не особо много хорошеньких. Когда мы говорим о студентках, то не без причины описываем их жажду знаний, пытливый ум и прекрасные внутренние качества – а не внешность. Вы согласны, Везерби?

– Рода Грэнхолм очень красива, – ответил он, не отрывая взгляда от вороны.

– Верно, – кивнул профессор Дэвис. Он тоже подошел к окну, заинтересовавшись, на что смотрит Сесил. – Но мисс Грэнхолм является, скорее, приятным исключением. Она словно роза среди полевых ромашек. С Льюисом они смотрятся неплохо, хотя, признаться, порой мне кажется, что она могла бы найти себе партию и получше. Что думаете, Везерби?

Сесил перевел взгляд кротких светло-голубых глаз на профессора Дэвиса и ничего не ответил. Если бы под окном стояла Рода, он смотрел бы на нее, а не на ворону. И ее голос нравился ему гораздо больше, чем скрип дерева. Но он чувствовал, что не сможет объяснить это правильно, а профессор Дэвис в любом случае поднимет его на смех.

– Ладно, Везерби, идите, – вмешался профессор Кинкейд.

– Хорошо, дядя… профессор.

Сесил откланялся и пошел к выходу.

Глава 2

Сесил был мучением и божьей карой своего семейства с самого рождения. Сестру Элиаса Люси и ее мужа Кристофера Везерби Бог благословил восемью детьми. Удивительно, но все они выжили. Сесил был предпоследним ребенком и младшим из троих сыновей, и проблем он принес больше, чем все остальные вместе взятые. Беременность и роды дались Люси тяжело, а сам Сесил родился хилым и болезненным. Кристофер даже пригласил фотографа, чтобы успеть запечатлеть младенца живым, так как были опасения, что долго он не протянет. Но этим дело не ограничилось. Их бессменная нянька, старая Нэн, которая воспитывала всех детей Везерби, отказалась даже прикасаться к новорожденному, утверждая, что это не человеческий ребенок, а подменыш5. Старая Нэн не подходила к ребенку, Люси не вставала с постели, и Кристофер написал Элиасу с просьбой приехать и поговорить с нянькой, надеясь, что хотя бы ученого человека она послушает.

Сесил действительно невыгодно отличался от своих братьев и сестер, которые в младенчестве были одинаково крупными и розовыми. Он был бледен и худ, без налитых младенческих щечек, ручки и ножки у него были длинные, похожие на прутики, а на ключице темнело родимое пятно, которое старая Нэн упрямо называла меткой нечистого. Ни разговоры, ни увещевания ни к чему не приводили, но, к счастью, Элиас придумал, что ребенка нужно как можно быстрее окрестить – едва ли нянька будет обижать маленького крещенного англичанина. Крестины назначили на ближайшее воскресенье, и викарий, преподобный Боулз, под внимательными взглядами доброй половины обитателей деревни, которые приехали поглазеть, завизжит ли подменыш от святой воды и не закипит ли святая вода от соприкосновения с подменышем, совершил таинство. Крестным отцом стал сам Элиас Кинкейд. После крестин кривотолки действительно постепенно затихли, а старая Нэн смягчилась по отношению к ребенку. Правда, нелепое прозвище «подменыш» сохранилось и нет-нет, но кто-нибудь из семьи ласково или с досадой называл его так.