Эва Нова – Копье ангела (страница 1)

Эва Нова

Копье ангела

Пролог

Ранним промозглым утром профессор медицины, хирург Хорас Степпингс бодрым шагом направлялся в Лондонский университетский колледж. Сегодня его занятия начинались не раньше десяти, однако им со студентами предстояло вскрывать труп в анатомическом театре, и он хотел не спеша все подготовить. Медицина не терпела спешки, он был уверен в этом постулате, хотя на практике ему нередко приходилось принимать срочные решения и оперировать, когда то, будет пациент жить или умрет, зависело буквально от пары лишних минут.

Степпингс открыл тяжелую дверь и вошел в полутемный университетский холл. Он кивнул на ходу паре студентов, которые поздоровались с ним, спустился по лестнице в полуподвальный этаж и двинулся по коридору, костеря на все лады более чем скудное освещение. Он регулярно писал жалобы в администрацию, требуя что-нибудь с этим сделать, но, как ему объясняли, бюджет был рассчитан на год вперед, и до лета никаких изменений можно было не ждать. «Вот, полюбуйтесь», – недовольно хмыкнул он, когда заметил, что сразу два газовых фонаря на его пути не горят. Однако он столько раз проделывал путь по этому коридору вперед и назад, что, пожалуй, мог бы пройти его с закрытыми глазами. Несмотря на полумрак, он с неудовольствием заметил на каменных плитах пола несколько темных пятен, похожих на кляксы. Одна из таких клякс находилась прямо под фонарем и в его неровном свете казалась бурой. Степпингс покачал головой: теперь придется устроить выволочку еще и уборщику. Наконец коридор вывел его к высокой недавно побеленной двустворчатой двери анатомического театра. У самой двери на полу лежала странная груда. Степпингс не сразу понял, на что смотрит. Он разглядел полу грязного пальто с блестевшей на ней пуговицей. Куча тряпья – здесь? Опять студенческие розыгрыши? Это уже ни в какие ворота. Он подошел ближе и вдруг отшатнулся, разглядев в этом ворохе голую мужскую стопу. Тряпье было одеждой, надетой на человека. Вернее, на то, что от него осталось. Куча ткани вперемешку с человеческой плотью. Если бы Степпингс не был хирургом с тридцатилетним опытом, он бы почувствовал дурноту.

Глава 1

Трехэтажное краснокирпичное здание Лондонского университетского колледжа доминировало среди невысоких каменных домиков со скошенными на одну сторону крышами. Десяток печных труб Колледжа исправно дымил, из-за чего само строение чем-то неуловимо напоминало большой паровоз. Наконец-то Лондон получил университет нового типа. Нет, это не был средневековый монастырь, закрытый от дольнего мира, где знания получали вместе с благодатью, и где между студентами и послушниками не было особой разницы. Также он не был и светлым, украшенным колоннами и полуобнаженными статуями храмом науки, в котором студенты вызывали друг друга на дебаты и поклонялись новому богу – ratio1. Колледж был создан не для того, чтобы производить впечатление. Его задачей было готовить выпускников эффективных, находчивых, деловых, как раз таких, которые требовались стремительно развивающейся Империи. И это, на первый взгляд, скромное краснокирпичное здание как нельзя лучше иллюстрировало данную идею.

Здание Колледжа было отделено от улицы кованой оградой с воротами и двумя калитками по бокам. За ней располагался небольшой, уютный кампус. Извилистые гравиевые дорожки вели в библиотеку, в спортивный зал и в общежития – два общежития для молодых людей располагались слева параллельно друг другу, а одно, для девушек, стояло отдельно справа. Колледж стал первым университетом, в котором появились курсы для женщин.

Поначалу многие преподаватели, даже самые передовые, считали, что это провальная идея, что студенты перестанут учиться и все свои мысли направят на хорошеньких студенток. Они предсказывали, что в Колледже скандал будет следовать за скандалом, а некоторые заходили так далеко, что язвительно предлагали сразу открыть ясли для студенческих детей. Однако мрачные прогнозы не оправдались. Девушки примерно посещали курсы, а свободное время по большей части проводили в библиотеке, выполняя домашние задания, или в общежитии, куда вход любому представителю сильного пола был запрещен и где они находились под неусыпным надзором смотрительницы миссис Андервуд, женщины строгой и достаточно внушительной, чтобы без посторонней помощи пресекать любые греховные поползновения. Постепенно и среди профессоров появились мисс Уильямс, преподавательница пения, мисс Томсон, преподавательница английской литературы, и миссис Грант, преподавательница французского.

Несмотря на установившийся мир внутри Колледжа, ханжи снаружи не переставали злословить, а богобоязненные матери за квартал обходили это злачное место, когда гуляли с молоденькими дочерями. Колледж, тем не менее, быстро развивался, привлекал лучших преподавателей, и вскоре его начали ставить в один ряд с такими корифеями лондонской высшей школы, как Оксфорд и Кембридж. В качестве большого преимущества, Колледж был абсолютно свободен от их богословского наследия. Здесь mens2 и ratio занимали равное положение, так что атеисты и спиритуалисты, агностики и натуралисты3 могли сосуществовать здесь относительно спокойно.

Профессора и исследователи, работавшие в Колледже, ставили во главу угла не Бога, не теоретическую науку, а суровую, не терпящую ошибок и беспощадную практику. Научная мысль, лишенная тенет религии и поклонения перед мыслителями древности, неслась вперед, раздвигая пределы привычного и изученного, также, как локомотивы мчались по железным дорогам, исполосовавшим не только тело Империи, но и проникнувшим в самые ее недра.

Локомотив… Профессору Кинкейду очень нравилось сравнивать Лондонский университетский колледж с локомотивом, спешащим привезти прогресс в самые отдаленные уголки Британии и далеко за ее пределы. Он чувствовал себя одним из маленьких, но важных винтиков большого и мощного механизма.

Кинкейд вышел из метрополитена, жадно вдыхая свежий холодный воздух, который казался упоительным после закопченных туннелей подземной железной дороги. Несколько нищих сидели у входа на станцию, греясь в теплом воздухе, поднимавшимся из-под земли. Нечесаная торговка деловито раскладывала свой товар – сморщенные и попорченные яблоки – из проржавевших ведер в какое-то подобие ящика. Одно из яблок покатилось под ноги к Кинкейду и он, не заметив, наступил прямо на него. Торговка разразилась базарной руганью, а он лишь виновато приподнял цилиндр, извиняясь, и поспешил дальше.

Трубы на крыше Колледжа приветственно дымили, когда он широким шагом прошел в калитку. Зябко ежась от промозглого февральского воздуха, Кинкейд поспешил внутрь. До первой лекции было достаточно времени, однако он любил приходить заранее и просматривать записи, так что он споро поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, повернул направо и направился дальше по коридору.

– Элиас! Эй, Кинкейд! – услышал он, обернулся и увидел профессора Степпингса, преподававшего в Колледже медицину. Это был человек низкорослый и плотно сбитый, с мощными плечами и толстыми пальцами. При виде него Кинкейд неизменно думал о мясной лавке, а не об операционной. Степпингс был одним из немногих более-менее близких приятелей Кинкейда.

– Доброе утро, Хорас. У вас все в порядке?

– Как вам сказать… я сейчас заглянул в анатомический театр, и вообразите мое удивление, когда я обнаружил, что там прямо на полу спит ваш племянник.

– Сесил?

– Насколько я знаю, другие ваши племянники здесь не учатся, так что он. Надо сказать, что он неплохо подготовился: принес с собой подушку и покрывало. И даже снял пиджак и аккуратно его сложил, чтобы не измять ночью. Хотя этого делать бы не стоило – ночью в анатомическом театре становится адски холодно. В ответ на мои расспросы ваш племянник признался, что это было его задание для инициации в каком-то из университетских братств. К его чести, он извинился. Я понимаю, что в таком возрасте молодежь только и старается что выкинуть что-нибудь эдакое, так что на первый раз я ставлю в известность только тебя. Однако, пожалуйста, поговорите с ним – анатомический театр не место для развлечений.

Кинкейд закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Пока Сесил здесь учится, не видать ему покоя.

– Конечно, Хорас, спасибо.

– Не за что.

+++

В просторной аудитории было настолько тихо, что можно было услышать скрип перьев и шипение газовых рожков. За окном уже рассвело, однако февральское небо было покрыто тучами, день выдался пасмурным и серым. Первокурсники, борясь с дремотой, без энтузиазма пытались перевести стихотворение Катулла «Paene insularum, Sirmio, insularumque…»4. Профессор Кинкейд оглядел аудиторию.

– Итак, первая строфа. Ну же, давайте посмотрим, что у кого получилось.

Никто не поднял руку. Профессор с надеждой поискал глазами отличника Генри Льюиса, но тот сегодня предпочел отсесть на самый дальний ряд и, кажется, задремал там. Сесил Везерби, тот самый проштрафившийся утром племянник, с отсутствующим видом смотрел в окно. Джонатан Бассет опустил взгляд в тетрадь и делал вид, что ужасно занят переводом.

– Ли, что у вас получилось?

Профессор не хотел портить себе настроение с самого утра, а Эмброуз Ли обычно неплохо справлялся.