Ева Мелоди – Проданная монстру (страница 44)

– Как и в моем родном доме, – произношу тихо.

– Да, мы истинные представители высшего общества, – усмехается Бахрамов.

– Ты не думал отдать этот дом какой-нибудь благотворительной организации?

– Возможно, я так и поступлю. Проблема в том, что в доме слишком много тайников, – ухмыляется Бахрамов. – Отец их обожал. Устраивал везде где только можно. Я не уверен, что в одном из них не лежит убойный компромат на меня. Если бы не это…

– Да уж… не знаю, что и сказать, – вздыхаю.

– Ничего. Родственники, что еще… Ты понимаешь меня как никто, детка.

– Это точно. Знаешь, я думаю, что схожу к Марго в тюрьму. Или ее выпустят под залог?

– Залог огромен. У твоего отца нет таких денег. Ее любовник – нищий побирушка, и тоже сидит, кстати. Вряд ли у Марго есть шансы.

– Это хорошо. Она должна понести наказание. Может быть, это последний шанс на исправление.

– Зачем тебе идти к ней, Эрика? Ты беременна. Тебе противопоказаны стрессы.

– Я пока не уверена, лишь поделилась внезапно пришедшей в голову мыслью, – иду на попятный.

– Хорошо, тогда выкини эту мысль, детка.

Я замяла разговор о Марго. Поторопилась поделиться мыслями с Давидом, совершенно зря о визите к сестре сказала. Я действительно еще не решила точно, всего лишь спонтанная мысль.

Мы встретили Николь на вокзале и провели замечательный день, погуляли по парку, пообедали, потом забежали в пару магазинов. Моя дорогая девочка так подросла за эту короткую поездку, повзрослела. Сияла от счастья. Я чувствовала в Николь разительные перемены. Как и в самой себе. Мы с Давидом осторожно сообщили ей новость, что мама совершила нечто противозаконное и сейчас ее задержали. Что возможно ей придется ответить за свои действия по закону. Николь приняла это неожиданно стойко. Это было и хорошо, и грустно одновременно.

А вот отец совсем расклеился, больно было видеть его таким. На глазах постарел, похудел сильно.

– Прости, что сразу не приехала, папочка, – обнимаю крепко, с трудом сдерживая слезы.

– Ну что ты, детка. Ты так много пережила. Эти новости… меня убили. Как жить после этого? Что за чудовище я породил? – качает головой отец.

– Прекрати немедленно говорить такое! – произношу как можно тверже. – Разве ты в этом виноват? Это вообще все женская ревность, пап. И моя вина есть. Я вышла за Давида. Марго жутко ревновала.

– Ты всегда была невероятно щедрой и благородной, Эрика. Но тебе не под силу утешить меня в этом вопросе. Хотя то, что у меня есть не только Марго, но и ты, невероятно утешает. Наверное, только поэтому я жив. Моя дочь убийца! Сидит в тюрьме! Разве можно жить после этого с высоко поднятой головой?

– Но ведь ты ничего не сделал, папочка. Ты не виноват.

– Я должен был заметить, что в моей семье растет монстр.

– Она не монстр, папа. Сначала я тоже так думала. А потом поняла, нет. Она лишь несчастная женщина, потому что имела слишком много. Не ценила. Потеряла. И жизнь пошла под откос. Знаешь, сейчас я понимаю, что испытываю к ней только жалость.

Мы долго сидели, обнявшись с отцом, вспоминали прошлое, маму, наше детство. Пока не прибежала Николь, чтобы рассказать нам о поездке. Я приготовила чай на травах, мы заказали вкусные пирожные в ближайшем кафе. Вечер получился замечательным. Я поняла, что нужно остаться в этом доме. Рядом с папой. Плевать на плохие воспоминания. Мой малыш родится и будет расти здесь, наполнит этот дом новой жизнью, радостью и светом.

Глава 30

Мой сын появлялся на свет в течении десяти часов, сопровождающихся болезненными схватками. В конце я потеряла сознание. Последнее что помню перед тем как отключилась – как сильно сжимаю руку доктора. Давид на роды привез одного из лучших в своем деле акушеров-гинекологов. Анна тоже была рядом. Оба работали слаженно, помогая Генриху появиться на свет.

Мы с Давидом заранее выбрали имя, не споря, сразу придя к общему решению. Назвали малыша в честь деда.

– Где мой ребенок? – шепчу в отчаянии, когда прихожу в себя, положив руку на живот и чувствуя, что он плоский. Так непривычно. Последние месяцы я стала настоящим шариком. Но это были самые счастливые месяцы в моей жизни. Давид каждую минуту был со мной, не оставлял, бросил все дела. Я понимала, что так не будет всегда. Да и не хотела, чтобы он вот так сюсюкался и сдувал с меня пылинки ежеминутно. Но когда ты беременна, когда глаза вечно на мокром месте, когда переживаешь много изменений в собственном организме – нежность крайне важна. И мой муж это понимал на сто процентов. За это я его еще больше любила.

Отрываю голову от подушки. Мне больно, но потребность увидеть ребенка, сильнее.

– Где мой сын? – спрашиваю медсестру. – Позовите моего врача… Или мужа.

– С малышом все хорошо, Эрика, – улыбается медсестра. – Здоровый и крепкий бутуз.

В палату входит Анна, присаживается на краешек кровати и сжимает мою руку. – Эрика, дорогая, ребенка сейчас принесут. Он знакомится с отцом. Ох, видела бы ты своего мужа. Его трясло, когда мы положили сына ему на руки, – смеется подруга.

Откидываюсь на подушки. Из глаз слезы градом, и одновременно смеюсь, смахивая их руками. Наверное, издалека я похожа на безумную.

– С Генрихом все хорошо, да? Никаких осложнений? Какого цвета его волосики? Сколько весит? – засыпаю Анну вопросами.

– Твой сын похож на тебя, Эрика. Он блондин, – улыбается Анна. – Вес три килограмма триста грамм. Тебя сейчас нужно осмотреть.

– Я чувствую себя прекрасно…

– Возможно, но не стоит спорить. Во время родов мы пережили несколько очень волнительных часов. Особенно в конце. А уж когда ты потеряла сознание… Бедный Давид, все эти часы он провел возле твоей двери. Ты почти не кричала, но от этого ему было не легче. Потом закричал ребенок, Давид вошел, а ты без сознания… Мне показалось что у него будет нервный срыв. Он безумно тебя любит. Это такое счастье…

– Я почти ничего не помню, – меня снова душат слезы.

– И слава Богу. Главное, что сейчас все хорошо.

– Спасибо.

После осмотра наконец заходит Давид, на его руках наш сын, и от этой картины у меня сжимается сердце. Анна тихонечко выходит, чтобы не мешать нам.

– Эрика… – голос Бахрамова почти неузнаваем, настолько тяжелый, низкий. – Я не знаю, что сказать. Черт… Такой момент, а я чувствую себя идиотом.

– Постарайся хотя бы не чертыхаться, – улыбаюсь сквозь пелену слез. – Рановато Генриху учить такие словечки.

– Да, точно. Детка, я не знаю, тебе, наверное, уже доложили, что я чуть с ума не сошел.

Давид подходит к моей кровати.

– Да, сказали, что валялся в обмороке.

– Точно. Мне так стыдно, – усмехается Бахрамов.

А я любуюсь своим красивым мужем и думаю о том, что только абсолютно уверенный в себе мужчина может ответить так, признать даже вымысел, покушающийся на его мужественный образ. Но Давиду на это плевать. Нет нужды доказывать свою гендерную принадлежность. Она сквозит во всем. Всей душой надеюсь, что наш сын будет похож на отца.

Давид протягивает мне маленький сладкий комочек в голубом костюмчике, голубых пинетках и сердце заходится от любви. Оглушающей, которая накрывает мгновенно, как цунами. Пока была беременна – думала, что люблю своего малыша. Но то что чувствую сейчас не идет ни в какое сравнение. Прижимаю маленький сверток к груди, касаюсь губами головки ребенка, осторожно трогаю маленькие пальчики на ножках, затем на ручках.

– Мой сыночек, – шепчу нежно, целуя. Хочется делать это снова и снова. Как же трудно сдерживаться. Нежно прижимаю к себе сына, и тут раздается стук в дверь.

– Это Николь. Она рвалась к тебе, – улыбается муж.

– Конечно, пусть зайдет. Познакомится с братиком.

– Я уже их познакомил, смущенно признается Давид. Встает, идет к двери.

– Можно к Эрике? – просунув голову в дверь, смотрит на отца девочка. В эту минуту они кажутся мне удивительно похожими.

– Заходи, дорогая, – зову Николь. – Значит вы уже знакомы с Генрихом. Как он тебе?

– Он красавчик! Никогда не любила играть в пупсов, но его так и хочется потискать, – выпаливает Николь, улыбнувшись. Затем улыбка сходит с ее лица, оно становится серьезным. – Я так испугалась за тебя, Эрика. Пообещай, что ты не будешь больше рожать. Мы с папой чуть с ума не сошли от страха потерять тебя…

Малыш просыпается и подает голос.

– Тихо‑тихо, моя сладкий, – бормочу тихо, прижимаясь губами к шелковистым белокурым кудряшкам. – Мне жаль, что я заставила вас волноваться, – вздохнув, обращаюсь к Николь.

– Детка, главное, что ты с нами, что родился здоровый ребенок, – говорит Давид. – Но скажу честно – Николь не врет. Мы перетрухнули. Поддерживали друг дружку как могли. Только сейчас, когда выдохнул и взял сына на руки… Простите, девочки, но это не последний малыш.

– Об этом я точно не готова говорить, – отвечаю со смехом, от которого понимаю, как слаба. Мне больно. И в то же время я чувствую себя просто великолепно. Удивительный душевный подъем, почти эйфория.

– Врачи нам строго велели долго не беспокоить тебя. Так что придется уйти. А ты пока закрой глаза, отдохни немного, – говорит Давид. – Я буду с Генрихом, не волнуйся. Он тоже поспит.

Так случилось, что в тюрьму к сестре я приехала только спустя год. После дня рождения сына. Раньше никак не получалось. Постоянно была занята, крутилась как белка в колесе, стараясь успеть все. Быть хорошей матерью, женой, дочерью. Я делала все, чтобы реабилитация отца проходила успешно и радовалась, что папа идет на поправку. Он много проводил времени с внуком. Когда в доме произносилось имя Генрих, сложно было понять кого зовут – так мы шутили. Папиной любимой шуткой была та, что мы так назвали сына потому что думали, что Генрих старший скоро отправится на тот свет. Но просчитались.