Eva Legosta – Про-Ам: остаться в Танце (страница 12)

Подходит, садится на максимальном расстоянии. Я осторожно спрашиваю, как ему прошлое занятие. Отвечает, что мы вместе вспоминали наш танец. Что-то быстро говорит про моменты в вариации вальса. Потом спохватывается и уточняет, что у меня, наверное, другое мнение о занятии. Я киваю. Говорю, что мне эмоционально очень досталось за последние две недели. Открываю чат с Анной. Подаю ему телефон – пусть посмотрит, сколько атак я выдержала, может, хоть немного прочувствует, чего мне стоило отстаивать нашу пару и не поддаться напаркетному промискуитету. Он читает, комментирует вслух, в чем-то выгораживая себя по поводу эмоциональности и профессионализма – основных претензий Анны. А я смотрю на него в профиль и осознаю, насколько он отстранен прямо сейчас. Мы говорим минут десять об их отношениях, Паша перемежает это с попытками возвысить себя, продемонстрировать, насколько он популярен у партнерш Ам. Это важно для его самооценки – мужской и профессиональной, я понимаю. Но ничего по сути обсуждения для себя или про нас как про пару я не слышу. Начинаю тихо закипать внутри. Это самолюбование и попытка продать мне себя – зачем? Разве мы в такой тональности общались эти две недели? Может, стоит что-то уже про нас, наш танцевальный союз, который на грани разрыва, а не про себя, любимого?

Внезапно к нам подходит Арсений, уже в черном тренировочном костюме, как всегда, изящный и легкий, эмоционально заряженный, не то что вот это чудо напротив меня в безразмерном худи и намеренной невключенности. Смотрит на меня в упор своими пронзительными черными глазищами, потом, манерно тряхнув смоляными кудрями, подчеркнуто обращается к моему наставнику:

Павлуша, когда у тебя урок?

Арсений, у нас с Пашей он идет прямо сейчас.

Слова мои звучат резко и странновато. Но других интонаций у меня нет – пылает наш Хогвардс и дементоры в развевающихся одеждах кружат над опустевшими башнями. Арсений спешно уходит.

Я говорю Паше, что эмоционально выдохлась за прошлый месяц. Что наши занятия превратились в физкультуру и смысл потерялся – Танец из них ушел, остались только бесконечные усилия. Он начинает объяснять, что танцевать базовые шаги – необходимость. Приводит примеры уроков с именитыми педагогами, где они разбирали только отдельные элементы все занятие. Говорит, чтобы я записала в свою вторую книгу жирным капсом, что выучить раз и навсегда танец невозможно.

Диалог, которого не было

Играет Лунная соната в Музее Канта в Калининграде. Позолота стен и трубы величайшего органа создают контуры пространства.

– Паша, кажется, тебя злит, что я пишу о Танце. И что ты, точнее, твой персонаж, там присутствует. Говорит твои фразы, двигается в твоей манере, реагирует твоими эмоциями.

– Это странно, но я привыкаю.

– Паша, я бы и рада не писать, но это сильнее меня. Никто за двадцать с лишним лет движения Про-Ам не создал книгу. Миллионы постов, терабайты видео, тысячи турниров – и – ни одного большого текста. А ведь только рукописи не горят. Это – мой скромный вклад в Танец. Словами. Мне это выпало не за особые заслуги. Я понимаю сейчас, что танцую плохо, гораздо хуже, чем пишу. Но, пойми, текст идет через меня, потому что я могу называть вещи своими именами. И остается одно – ловить буковки и складывать их в строчки. Может, поэтому меня и не пускали в Танец столько лет, чтобы я сначала думать и писать научилась?

Тем временем Паша подчеркивает необходимость терпения для наших занятий. Я отвечаю, что это – мое второе имя. Мысленно добавляю, что сколько вытерпела и до него и от него – можно уже нимб выдавать.

Итак, попытка рассказать про свое состояние провалилась, поэтому переключаю тему. Мне нужно стереть эту ужасную картинку, когда он, сияющий, выходит с ботоксной латинисткой из маленького зала.

– Паша, мне важно знать, что ты предпочитаешь – стандарт или латину?

– Я люблю стандарт больше латины. У меня по нему и класс выше. Мне он интереснее и в плане своего развития. И вообще, латины в нашем сегменте много, ты же сама видишь, сколько пар танцуют стандарт на турнирах и как латинистов выпускают в два захода.

С этим не поспоришь. Если бы он говорил это как-то теплее, я бы, может, уже и успокоилась. Но он напряжен, дистанцирован. Я не понимаю, что происходит в эмоциональном плане, потому что его стресс передается мне автоматически, воздушно-капельным путем – как на паркете, так и вне его.

Он спрашивает, что же произошло у нас с Миланой. Я мгновенно проваливаюсь в тяжелые эмоции, непроизвольно начинают течь слезы. Вытираю их руками – дежурные платочки остались в раздевалке в рюкзаке, а Паша не догадывается предложить мне хотя бы салфетки из туалета.

Рассказываю, как проходили занятия, добавляя, что в воздухе витали негативные оценки меня и нашего танца. Это было так ощутимо, что мне стыдно за себя до сих пор – насколько я была слепа и верила, что мы хорошо танцуем. Паша пытается объяснить мне, что у Миланы огромный опыт, поэтому она такая требовательная. Говорит, что сам порой забывает вариацию при всем своем многолетнем танцевании. В общем, успокаивает в своем стиле – через кучу примеров, которые несопоставимы с моей ситуацией.

Народ начинает активно ходить возле нас – в раздевалку, к кулеру. Я спешно вытираю слезы прямо руками, обрываю свои стенания, понимая, что они остались безадресными – мой единственный партнер ничего не воспринял и не услышал. Мы существуем сейчас в каких-то разных измерениях. Он – после отпуска, заряженный, нацеленный восстановить свой Ам-гарем, я – выдохлась после жесткого учебного года, насыщенного танцевального сезона, в ожидании необходимого отдыха.

Мы говорим почти час. Я смотрю на Пашу, понимая, что он уязвлен Анной в самую сердцевину своей самооценки и явно опасается какой-то подобной истории со мной. При этом не вижу, чтобы он дорожил нами. Скорее, не хочет терять, чтобы не было стыдно перед другими тренерами. Я подавляю желание объявить, что нам стоит расстаться после Казани. Наоборот, говорю, что есть у него своя магия в плане набора людей.

– Я вижу, что ты умеешь привлечь Ам, но, пойми, это только первый шаг. Важно еще и удерживать народ на своей орбите. А это требует иного подхода и внимания к состоянию партнерши.

– Возможно, магия какая-то есть. Было как-то групповое занятие и почти все девушки выбрали меня в качестве партнера, хотя с ними на этом уроке пробовались и более опытные педагоги.

Если это была самореклама и пиар, то очень черные. Поставить меня в ситуацию конкуренции, пусть и мысленной, с девицами из прошлого – крайне неосмотрительно. Я понимаю, что он всеми правдами и неправдами спасает свой имидж в собственных глазах. Ничего про нас и наше развитие я сегодня, очевидно, не услышу.

Безо всякой надежды, затеваю еще одну, крайне важную для меня тему – говорю, что большим потрясением за эти две недели была история про Колю и Лану, их разрыв на два года и непростое воссоединение. Паша оживляется, спрашивает, что же случилось. Ох уж этот напаркетный бес сплетен и интриг! Вечно сидит у каждого на левом плече..

Рассказываю обрывками, подводя к вопросу о том, что чувствую себя очень нестабильно из-за того, что наставник может отказаться – по своему капризу, из-за девушки, из-за клеветы других Ам или тренеров. Паша горячо уверяет меня, что на его мнение никто и ничто не может повлиять. Конечно, внешне я соглашаюсь, внутри понимая, насколько мой партнер заблуждается.

Словно бы это почувствовав, он, в своей манере рассуждений, делится историей про другую Ам, которая мучала его, закатывала истерики, в целом вела себя на уровне потребительского терроризма. И как стойко он выносил ее заскоки – чтобы научиться работать и с такими случаями.

Вместо того, чтобы четко пообещать, что мы продолжаем танцевать вместе – описания и иллюстрации, какой он чудесный, терпеливый, готовый к экспериментам. Штошш, принято.

Чтобы вернуть его в контекст наших процессов, делаю внезапный, даже для себя ход – извиняюсь за Хаят. Говорю, что была совсем дезориентирована их организацией турнира, что не выношу хаос и это меня разматывает.

– Это не страшно, ведь мы стабильная пара, поэтому случается всякое. Нужно учиться терпеть и прощать. Главное, что у нас есть цель и мы к ней идем.

– Паша, я, как никто, умею терпеть и прощать ради Танца.

– Вообще, мы с тобой выходим на турниры чаще, чем я с Мариной. И это – важный опыт.

Опять какое-то неуместное сравнение. Ни в чем мы не совпадаем – ни в мышлении – я про нас и Танец, а он – про свои комплексы, ни в статусе – хранительница Города и мальчик-танцор в прикиде уралмашевского гопника. Мысленно ставлю нас рядом – охх, бледная Марина в смешных велосипедках и футболке плюс сайз, отстранено уткнувшаяся в телефон, гораздо больше сочетается с этим мальчиком, чем я – загорелая, в летящем платье, искренне сияющая любовью к Танцу. Где же мой настоящий партнер, способный вместить и вынести чувственность и силу?

Понимаю, что ничего не прояснилось, кроме того, что он намерен продолжать – совершенно по своим, очень прагматичным и эгоистичным мотивам. Перетягиваю жгутом эту свежую рану непереносимой рассинхронизации наших процессов. Говорю, что нам бы еще успеть сегодня потанцевать. Идем переодеваться.