Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 62)

Пожалуй, наиболее значимым утверждением этой главы является то, что исчезновение любви, предшествующее разводу и приводящее к нему, является результатом тех же самых социальных факторов, которые формируют негативные отношения без обязательств. Эти социальные факторы направляют людей в перевернутые магнитные поля, поля, которые скорее отталкивают их друг от друга, чем сближают.

Все темы, затронутые выше, предполагают, что большая часть того, что мы называем «отсутствием любви», является результатом того, каким образом позиционируется личность в капиталистических обществах, вынуждающих ее самостоятельно бороться за утверждение собственной ценности. Ценность устанавливается в четырех различных сферах: с помощью сексуализации, через потребительские объекты и практики, благодаря способности утверждать собственную независимость путем выхода из отношений и с помощью эмоциональных онтологий. Таким образом, ценность — это именно то, что постоянно ставится под сомнение тем, как проявляется любовь в домашней среде. А также то, что навязчиво и беспрестанно демонстрируется как при вступлении, так и при выходе из отношений, в результате чего самооценка все больше обретает антагонистическую структуру. Таким образом, личность ощущает себя глубоко зависимой от партнера в плане сексуальности, желания, потребительской идентичности и эмоциональной уверенности, что заставляет индивидуума воспринимать интимные отношения и брак как совокупность ограничений собственной свободы. Напрашивается удивительный вывод, что развод становится еще одним путем к обретению свободы. Одно из самых мучительных переживаний в жизни большинства людей в конечном счете становится еще одним способом познания свободы. Вот, например, как, автор одной газетной статьи анализирует рассказ писательницы Николь Краусс о ее собственном разводе с Джонатаном Сафраном Фоером:

Одной из главных забот Николь Краусс с момента создания «Лесной Тьмы» (Forest Dark) стал вопрос свободы, понимание которой радикально изменилось у нее за последние четыре года. По ее словам, тот момент, когда она осознала, что может развестись, стал моментом понимания, чему «ей хотелось бы научить своих детей». Не было никаких сомнений, что в выборе между важностью «оставаться преданным взятому на себя обязательству и не причинять боль другому человеку», и важностью «дать им пример того, что значит всегда стремиться к собственной свободе, собственному счастью и более глубокому чувству собственного достоинства», очевидным было последнее. Именно это она и хотела им показать⁵³³.

Здесь развод — уже не мучительное переживание, как для многих, а скорее гламурный символ свободы, свободы, кропотливо созданной для нас технологическими, психотерапевтическими и потребительскими институтами модерна. Возникает вопрос: насколько благовидна эта свобода.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Негативные отношения и сексуальная политика бабочки

Les gens n’aiment pas que l’on explique des choses qu’ils veulent garder “absolues.” Moi, je trouve qu’il vaut mieux savoir. C’est très bizarre que l’on supporte si mal le réalisme. Dans le fond, la sociologie est très proche de ce qu’on appelle la sagesse. Elle apprend à se méfier des mystifications. Je préfère me débarrasser des faux enchantements pour pouvoir m’émerveiller des vrais “miracles.” En sachant qu’ils sont précieux parce qu’ils sont fragiles.

Людям не нравится, когда им объясняют то, что они хотят сохранить «абсолютным». Что касается меня, я считаю, что лучше знать. Очень странно, что мы так плохо переносим реализм. В сущности, социология очень близка к тому, что называется мудростью. Она учит остерегаться мистификаций. Я предпочитаю избавление от ложных чар ради восхищения настоящими «чудесами», прекрасно понимая, что они драгоценны, поскольку хрупки и недолговечны.

Я предложу уму все его муки, все его траурные облачения: это будет не деликатный рецепт исцеления, а прижигание и нож.

В своем скандальном романе «Покорность» (Submission) (2015) Мишель Уэльбек описывает ближайшее будущее, в котором Франция выберет своим президентом исламиста с доброжелательным лицом. Этот общественный сдвиг представлен как нравственная капитуляция в лице Франсуа, ученого, специализирующегося на литературе XIX века. На протяжении всего романа Франсуа стоит перед выбором: принять ислам или сохранить свою замкнутую и гедонистическую национальную идентичность светского француза. Первый выбор влечет за собой продвижение по службе, деньги и доступ к многочисленным женщинам, которые в рамках законной полигамии будут служить ему в сексуальном и бытовом плане. Второй подразумевает дальнейшее продолжение жизни, перемежающейся различными эпизодами случайного или незапланированного секса, и постоянной экзистенциальной скуки. В результате он вынужден «покориться» (принять ислам), причем именно перспектива бытовых и сексуальных услуг, предоставляемых покорной женщиной, в конечном счете убеждает его «капитулировать». Этот роман перекликается с двумя предыдущими романами Уэльбека, опубликованными на французском языке, «Что бы ни было» (Whatever) (1994) и «Разобщённый» (Atomized) (1998) и является их завершением. Первый роман — это история мужчины («нашего героя»), который в итоге совершает самоубийство, поскольку теряет свою эффективность на сексуальном рынке, все чаще управляемом жесткой конкуренцией. Второй роман описывает отчаянный поиск аутентичности собственной личности с помощью секса в период после 1968 года и его последствия в новой метафизической пустоте. В сущности, роман представляет собой взгляд на человечество, избавленное от страданий, причиняемых сексуальными отношениями, благодаря клонированию. Объединяет эти три романа представление о сексуальности как о центральном элементе современного общества, как об источнике экзистенциального беспорядка и, самое главное, как о причине политического недовольства и изменений в общественном укладе. Подобно тому, как Генри Джеймс, Бальзак или Золя исследовали в своих романах массовый сдвиг от иерархии и упорядоченной системы, царивших в прошлом, к обществу, управляемому взаимообменом и деньгами, Уэльбек исследовал в своих произведениях переход к обществу, управляемому сексуальной свободой, ведь потребление, социальные отношения и политика — все это в известной мере пропитано сексуальностью, которая нарушает «классические» социальные механизмы. Более того, в вымышленной вселенной Уэльбека само будущее (и гибель) западной цивилизации заключается в (де)регулировании сексуальности.

Случайная сексуальность и сексуализация отношений могут показаться второстепенными по отношению к основным проблемам общества (только когда проблемы сформулированы как «экономические» или «политические», они кажутся действительно «важными»), но они играют решающую роль в экономике, демографии, политике и самобытности всех обществ и современных обществ в частности. Это происходит потому, что, как последовательно утверждали философы-феноменологи и ученые — приверженцы феминизма, тело является ключевым аспектом (социального) существования⁵³⁶. Симона де Бовуар удачно сформулировала эту точку зрения в совершенно феноменологическом ключе:

Наше тело не первично в мире, в отличие от дерева или камня. Оно в нем живет, это наш общий способ обрести этот мир. Оно отражает наше существование, подразумевая под собой не только его внешнее дополнение, но и воплощение нашего существования в нем⁵³⁷.

Тело — это территория, где реализуется социальное существование. Тот факт, что сексуализированное тело стало существенной единицей потребительского капитализма, близости, брака и даже (как это ни парадоксально) самих сексуальных отношений, заслуживает внимания социологов, экономистов, философов и политиков. Мы здесь придерживаемся концепции Кэтрин Маккиннон, которую она называет «политикой бабочки», заключающейся в том, что незначительные микроскопические изменения способны вызвать большие изменения: согласно теории хаоса, взмах крыльев бабочки где-нибудь на земле всего через несколько недель может вызвать крупномасштабные изменения погоды в каком-то другом месте (явление, известное как «эффект бабочки»)⁵³⁸. В какой-то мере эта книга описала сексуальную политику бабочки: кажущиеся мимолетными мгновения и неуловимые явления одновременно отражают и вызывают значительные изменения в семье и экономике.

В своем классическом «Бегстве от свободы» (Escape from Freedom) Эрих Фромм противопоставлял позитивную свободу негативной: «Свобода, хотя и обеспечила ему [человеку] независимость и рациональность, она сделала его изолированным и, следовательно, тревожным и бессильным»⁵³⁹. Свобода, согласно Фромму, имеет глубокий психосоциальный эффект; она порождает тревогу, которая объясняет, почему некоторые предпочтут отдать свою свободу тоталитарным режимам (или женоненавистническим идеологиям, или семейным ценностям и т. д.). Однако Фромм не почувствовал или, возможно, не смог понять, того, что тревога относительно свободы стала прямым следствием призыва к самореализации, а не ее противоположностью. Позитивная и негативная свобода не только не противостоят друг другу, но и едва ли могут быть разделены. Превращение свободы в столь нормативно нестабильное и неоднозначное явление произошло благодаря тому, что она стала идеологическим знаменем политических и социальных движений, гедонистической этики аутентичности и прежде всего, как подчеркивается в этой книге, скопического капитализма — интенсивной и вездесущей формы эксплуатации сексуального тела с помощью визуальных индустрий. Скопический капитализм стал доминирующим фреймом, организующим образы и истории, которые превратили свободу в конкретную и живую действительность для членов западных обществ. Вот почему, как я уже утверждала, нормативный идеал свободы осуществления замыслов субъекта и его представлений о хорошей жизни превратился в негативные отношения, сформированные потребительским рынком и технологиями. Сходство между негативными отношениями и масштабным капитализмом красной нитью проходит сквозь эту книгу. Так позвольте мне потянуть за эту нить.