Ева Иллуз – Почему любовь уходит? Социология негативных отношений (страница 61)

Хотя моя выборка разведенных людей слишком мала, чтобы делать обобщения, интересно отметить, что разведенные женщины реже, чем мужчины, прибегают к описанию откровения и чаще повествуют о накоплении разногласий и конфликтов, причем и то, и другое повествование явно пронизаны пониманием скоротечности отношений, поскольку, как правило, они разворачиваются во времени и обоснованы определенными «причинами». В свою очередь, эти причины, приведенные разведенными людьми, как правило, обусловлены эмоциональной онтологией, то есть тем, как их вынуждали чувствовать. Это согласуется с исследованиями о разводе, приведенными в начале этой главы.

Женщины применяют эмоциональную онтологию по-разному: они обращают пристальное внимание на свои собственные эмоции во взаимоотношениях, обращают внимание на эмоции партнеров, дают названия мимолетным и изменяющимся настроениям, предлагают стандарты эмоциональных ожиданий, ссылаются на эмоциональные потребности, придерживаются четко прописанной модели интимности, и, наконец, они, по всей видимости, перенаправляют, отслеживают и регулируют глубину и выразительность эмоций во взаимоотношениях, то есть выполняют то, что Арли Хохшильд назвала «эмоциональным трудом»⁵²⁹. Эмоциональная онтология становится основой для предъявления претензий, для проявления особой формы компетентности, формулировки ожиданий и создания социальных сценариев взаимоотношений. После того как эмоции названы, исследованы и применены в культурных моделях и идеалах, они чаще всего становятся «неопровержимыми фактами» и сущностями. Тем более что психологические фреймы, как правило, обеспечивают самоповествования и самоцели, которые придают смысловое оформление и структуру эмоциям.

Таким образом, женщины воспринимают свои эмоции как непреодолимую основу реальности, самоидентификации и социальной компетентности. Вот примеры двух женщин, которые принадлежат к разным поколениям, но удивительно созвучны в своих обращениях к эмоциональным онтологиям. Тридцатиоднолетняя Эвелин — профессор из Франции. Она рассталась со своим спутником после восьми лет отношений:

Почему мы расстались? Не потому, что с ним было что-то не так. Он отличный парень. Прямо-таки всеобщий любимец. Каждая женщина его хочет. Неудивительно, что он сейчас с моей лучшей подругой. Вот такой уж он человек. Но мне казалось, что он недостаточно понимает меня. Он любил меня и восхищался мной. Но он не понимал, кто я по-настоящему. Он видел во мне загадочную, непостижимую женщину, и когда я реагировала непонятным ему образом, он говорил: «Ты такая интересная». Но это совсем не то, что мне было нужно от него. Я хотела, чтобы он понимал, кто я. Я не хотела быть таинственной и загадочной. Я просто хотела, чтобы меня понимали.

Эвелин напоминает Хелен, шестидесятичетырехлетнюю американку, о которой говорилось выше. Когда Хелен сообщила, что переживает «кризис брака после тридцати пяти лет замужества», я спросила ее, почему:

ХЕЛЕН: Томас [имя мужа] любит меня, он любит меня по-своему, мне даже кажется, что очень сильно. Но он никогда не испытывал глубокого интереса ко мне как личности.

КОРР.: Можете ли вы привести мне пример?

ХЕЛЕН: Много-много лет назад, может быть, лет двадцать назад я выступила с публичной речью, и после этой речи он постоянно подкалывал меня из-за того, что я допустила крошечную ошибку в дате одного события. Кажется, я ошиблась на пять лет или что-то в этом роде, упомянув о нем. Он не сказал ни слова о выступлении в целом. Только о том, как я допустила ошибку. Знаете, я до сих пор это помню. Или, например, когда я покупала себе новую одежду, он тут же спрашивал: «Во сколько тебе это обошлось?» Или покупал мне какой-нибудь бессмысленный подарок на день рождения, какие-нибудь ненужные и не симпатичные мне вещи. Мне кажется, он не понимает меня. Не знает моего вкуса, не знает моих самых сокровенных потребностей.

И Эвелин, и Хелен проявляют четкую эмоциональную онтологию, они осознают свои эмоциональные потребности «быть по-настоящему услышанными», быть понятыми и оцененными должным образом и ориентированы на них. Такие потребности, несомненно, кроются в глубинах человеческой субъективности, они изменчивы и труднодоступны другим. Эти потребности можно удовлетворить только после тщательной вербализации и переговоров. Они исходят из этики заботы и, таким образом, имеют непреложный характер моральных притязаний.

Некоторые философы феминистского толка критиковали этику заботы за неспособность наделить женщин независимостью, то есть за неспособность развивать в них навыки достижения собственных целей и действовать в рамках самостоятельно сформированного ими чувства собственного достоинства. Однако этика заботы, основанная на эмоциональной онтологии, оказывает противоположный эффект. Этика заботы в сочетании с терапевтическими методами самопознания и самоуправления подразумевает и даже усугубляет самоуважение и самобытность благодаря чувству эмоциональной компетентности и, таким образом, в конечном итоге способствует развитию у женщин чувства собственного достоинства и независимости. Обеспечение чувства собственного достоинства посредством эмоций стало первостепенным для самопрезентации женщин в отношениях и для их самоконтроля, что подтверждается количественными исследованиями.

«Отсутствие любви» стало достаточно часто упоминаемой жалобой среди женщин в двух исследованиях (67 % женщин в калифорнийском исследовании разводов и 75 % женщин в исследовании ППР [Проект по посредничеству при разводе]). Очевидно, что за последние 15 лет возросла чувствительность к принижению достоинства со стороны супруга. Тогда как в калифорнийском исследовании разводов об этой жалобе сообщила треть участвовавших женщин, в исследовании ППР 59 % женщин заявили, что их унижают супруги⁵³⁰.

Одно из самых значительных новшеств романтической любви в эпоху модерна заключается в том, что она теперь настроена на укрепление и защиту чувства собственного достоинства субъекта. Таким образом, защита собственного достоинства создает собственную эмоциональную нормативность, то есть внутренний ориентир, с помощью которого оцениваются отношения и эмоциональное взаимодействие. Психологические сущности управляют отношениями изнутри собственного идиосинкратического ядра — индивидуумы осознают, как их заставляют чувствовать, — и благодаря совокупности метаэмоциональных норм, норм об эмоциях (таких как «несправедливо, что ты заставляешь меня чувствовать вину»; «если моя самооценка падает рядом с тобой, значит уйти — это нормально»). Как ни странно, именно по этой причине эмоциональные противоречия часто оказываются неразрешимыми. Индивидуумы, особенно женщины, развивают собственную идиосинкратическую эмоциональную нормативность, усвоенную в ходе психотерапии и с помощью культуры самопомощи в целом. Такие конкретизированные эмоции становятся фундаментом, на основании которого они осуществляют свои взаимодействия, оценивая их как соответствующие или не соответствующие собственным эмоциям, а иногда отвергая их по тем же самым причинам.

И хотя я поставила под сомнение роль тела и сексуальности как аспектов обоснования и оценивания отношений, эмоции являются не менее зыбкой почвой для наблюдения за ними. По словам философа Гарри Франкфурта, «факты, касающиеся нас самих, не отличаются особой прочностью и устойчивостью к скептическому разрушению. Наша природа, действительно, неуловимо иллюзорна — заведомо менее стабильна и менее имманентна, чем природа других вещей»⁵³¹. Эмоциональные онтологии, в сущности, не признают трудности установления отношений, основанных на иллюзорности эмоций. Эмоции часто остаются скрытыми во взаимоотношениях, поскольку, будучи неназванными, такие взаимоотношения позволяют потоку эмоций изливаться спокойно, не вызывая особых проблем. Внимание к эмоциям, скорее всего, сделает взаимоотношения более настороженными⁵³², сосредоточит внимание на одном их аспекте и исключит другой. Таким образом, наименование эмоций — это культурный акт, превращающий эти эмоции в псевдо-неопровержимые факты и события, которые, в свою очередь, должны быть заново воплощены в отношениях. То, что Уильям Редди называет эмотивным — когда выражение эмоций формирует и изменяет взаимоотношения, в которых они выражаются, — фиксируется в рассуждениях, где эмоциональные притязания имеют свои собственные мотивы, законность и обоснованность. Сказать: «Мне было плохо оттого, что ты не обратил на меня внимания» или «Я не чувствую той любви, которую мне хотелось бы чувствовать» значит превратить эмоции в события и/или факты, которые следует признать, обсудить и воплотить, побуждая личность изменить свои самые бессознательные привычки.

Французский финансовый эксперт Кристиан Вальтер говорит о «квантовой теории потребностей», где потребности не известны до принятия решения, противоречивы и, следовательно, неопределенны. По его мнению, именно принятие решений или возможность выбора часто раскрывают субъекту его собственные предпочтения. Эта теория предлагает иной взгляд на процесс выбора и принятия решений, не как на неизбежный компонент самосознания и психики, а как на зарождающееся свойство взаимоотношений, как на динамический процесс, в ходе которого субъект формирует и раскрывает собственные предпочтения, одновременно формулируя их. Это далеко от рационального предмета экономики или психологического взгляда, согласно которым субъект обнаруживает свои потребности и предпочтения, обоснованность которых обеспечивается простым фактом их существования. На самом деле, утверждает Уолтер, именно взаимодействие часто помогает субъекту выявить предпочтение, о существовании которого ни он, ни она даже не догадывались. Точно так же мы можем предположить, что потребности не являются чем-то неизменным, а возникают благодаря эмоциональным онтологиям — психологическим дискурсам и изложению фактов.