Ева Иллуз – Фабрика счастливых граждан (страница 12)

Без всяких сомнений, сегодня счастье является в высшей степени политическим понятием, и в англосаксонских культурах оно было таковым по крайней мере с начала Нового времени. Это подтверждают как экономисты счастья, так и позитивные психологи, которые считают, что счастье имеет как политические, так и экономические и социальные последствия. Как доказывает Эшли Фроули, почти сорок процентов работ позитивных психологов содержат выводы, влияющие на политические меры⁷⁵. Однако они неохотно признают, что у исследований и у внедрения счастья могут быть политические и культурные подоплеки: за научным изучением счастья и его политическим, экономическим и социальным применением может стоять идеологическая повестка дня, а также культурная предвзятость. Исследователи счастья пытаются избежать любых культурных, исторических или идеологических постановок вопросов, придерживаясь дихотомии «наука/ценности» и настаивая на том, что научный подход не позволяет нагружать их определение счастливого человека моральными принципами, этическими предписаниями и идеологическими ценностями. Тем не менее это явно контрастирует с той тесной связью, которую счастье поддерживает с основными индивидуалистическими допущениями и этическими требованиями, характерными для неолиберальной идеологии, о чем пойдет речь в следующей главе.

Глава 2. Возрождение индивидуализма

Отделившись от семьи, религии и служения как источников авторитета, долга и морального примера, «я» добивается счастья и удовлетворяет желания, вырабатывая при этом индивидуальную форму действия. Но в чем заключаются эти желания? По какой мерке или способностям «я» определяет счастье? Перед лицом этих вопросов […] индивидуализм, кажется, как никогда решительно настроен отбросить все критерии, кроме радикального частного одобрения.

Счастье и неолиберализм

Неолиберализм шире и фундаментальнее, чем просто направление политической и экономической философии. Как уже упоминалось в других источниках¹, неолиберализм следует понимать как новую стадию капитализма, при которой области и сферы применения экономики расширяются во всех культурных слоях², растет спрос на научно-технический анализ при принятии политических и социальных решений³, возрастает внимание к утилитарным обоснованиям выбора, эффективности и максимизации прибыли⁴, экспоненциально растет неопределенность на рынке труда, экономическая нестабильность, рыночная конкуренция, рискованное поведение, организационная гибкость и децентрализация⁵, ускоряется коммерциализация символического и нематериального, в том числе идентичности, чувства и образа жизни⁶, закрепляется терапевтическая этика, ставящая эмоциональное здоровье⁷ и потребность в индивидуальной самореализации в центр общественного прогресса и институциональных вмешательств⁸. Более существенным, чем эти характеристики, является тот факт, что неолиберализм следует рассматривать как индивидуалистическую социальную философию, основным объектом внимания которой является «я», а основной антропологической гипотезой, по мнению Ашоффа, – то, что «все мы – независимые, автономные субъекты, встречающиеся на рынке, мы сами творим свои судьбы и находимся в процессе создания общества»⁹. В этом смысле неолиберализм следует рассматривать не только с точки зрения его структурных особенностей и последствий, но и с точки зрения его инфраструктурных предпосылок, то есть его этических и моральных принципов, согласно которым все люди являются (и должны быть) свободными, активными, ответственными и автономными существами, способными управлять своим психологическим состоянием по собственному желанию, реализовывать интересы и преследовать то, что принято считать неотъемлемой целью в жизни – счастье.

Поэтому не стоит удивляться, что резкий переход к счастью на рубеже этого столетия¹⁰ начался сразу после консолидации того, что такие авторы, как Жиль Липовецки, называют «второй индивидуалистической революцией»¹¹ – всепроникающего культурного процесса индивидуализации и психологизации, который изменил политические и общественные порядки ответственности в развитых капиталистических обществах. Эта революция позволила перевести структурные недостатки, противоречия и парадоксы этих обществ в плоскость психологических особенностей и индивидуальной ответственности. Так, карьера стала постепенно пониматься как вопрос личных проектов, творчества и предпринимательского потенциала; образование – индивидуальных компетенций и талантов; здоровье – привычек и образа жизни; любовь – межличностной симпатии и совместимости; идентичность – выбора и личности; социальный прогресс – индивидуального роста и процветания и так далее¹². За этим последовал повсеместный отказ от социального в пользу психологического¹³, политику сменила терапевтическая политика¹⁴, место дискурса индивидуализма в определении неолиберальной модели гражданства занял дискурс счастья (мы подробнее разовьем эту идею в четвертой главе)¹⁵.

В этом смысле счастье не следует рассматривать как безобидное, знакомое понятие благополучия и удовлетворения. Не следует воспринимать и как концепцию без серьезных культурных, моральных и антропологических предубеждений и допущений. Иначе трудно понять, почему в развитых капиталистических странах такую роль играет именно счастье, а не любая другая ценность, как, например, справедливость, благоразумие, солидарность или преданность, или почему оно настолько значимо влияет на наши объяснения человеческого поведения. Поэтому мы убеждены: одно из объяснений, почему счастье столь влиятельно в неолиберальных обществах, заключается в его наполненности индивидуалистическими ценностями. Оно выдвигает на первое место индивидуальное «я», представляет группы и общества как совокупности отдельных и автономных желаний. Более того, мы утверждаем, что счастье стало столь заметным в неолиберальных обществах потому, что оно оказалось полезной концепцией для возрождения, легитимации и реинституционализации индивидуализма в, казалось бы, неидеологических понятиях посредством нейтрального и догматического дискурса науки.

Как отмечал Мишель Фуко и многие другие, нейтральные дискурсы, избегая напрямую обращаться к морали или политике, предпочитают апеллировать к природным свойствам человека, что позволяет им казаться более убедительными и легче институционализироваться¹⁶. Многие ученые, изучающие счастье под эгидой позитивной науки, сделали из него мощный, идеологически близкий инструмент, подчеркивающий личную ответственность за свою судьбу и выражающий сильные индивидуалистические ценности, замаскированные под психологическую и экономическую науку¹⁷. Действительно, многие ученые критически анализировали сильную индивидуалистическую предвзятость, лежащую в основе теоретических, моральных и методологических основ научного исследования человеческого счастья¹⁸. Однако, несмотря на то что тесная связь между счастьем и индивидуализмом была ярко продемонстрирована, важно понимать, что понятие счастья успешно не вопреки тому, что оно является глубоко индивидуалистическим понятием, а, скорее, благодаря лежащему в его основе индивидуализму. В некотором смысле, частично широкий успех счастья заключается в том, что оно обеспечивает легитимный, универсализирующий и аполитичный дискурс для индивидуализма¹⁹ – дискурс, который рассматривает жизнь отдельно взятого человека вне общества и видит во внутреннем «я» причину и корень любого поведения.

Позитивные психологи наряду с экономистами счастья и другими специалистами по счастью сыграли ключевую роль в этом отношении. Позитивная психология – это дисциплина, которая связала счастье с индивидуализмом до такой степени, что эти два понятия стали сильно зависеть друг от друга и даже взаимозаменять одно другое. Надо отметить, индивидуалистические предубеждения и предположения не свойственны для позитивной психологии и ее определения счастья. На самом деле, они являются характерной чертой общей психологии в целом²⁰. Однако в дальнейшем мы покажем, что главное отличие заключается в удивительной цикличности и явности, с которой позитивная психология представляет себе счастье и связывает его с индивидуализмом как в отношении морали, так и концептуализации счастья.

Позитивная психология и индивидуализм

В отношении морали, например, позитивные психологи не признают никаких нормативных опор, кроме самого человека: счастье хорошо, если оно идет на пользу и помогает человеку самореализоваться. Например, Селигман утверждает, что любое действие или удовольствие, полученное от применения собственных сильных сторон, следует называть счастьем, даже если речь идет о «садомазохисте, который совершает серию убийств и получает от этого огромное удовольствие […] киллере, который наслаждается преследованием и убийствами людей […] [или] террористе, который влетает на угнанном самолете во Всемирный торговый центр»²¹. Селигман добавляет, что он «естественно, осуждает их действия», но он тем не менее объясняет, что может делать это только «на основаниях, не зависящих от [позитивной психологической] теории»²². Согласно Селигману, позитивная психология, как и любая другая наука, является описательной и, следовательно, нейтральной, поэтому в его утверждении отсутствует нравственное осуждение. Конечно, в этом заключается глубокое противоречие: фактически моральный субъективизм, лежащий в основе обоснования позитивной психологией ценности счастья, так же морален, как и любое другое обоснование²³. Тем не менее Селигман продолжает настаивать на своей позиции: «Работа позитивной психологии заключается не в том, чтобы навязывать вам, что вы должны быть оптимистичным, добрым, в хорошем настроении или придерживаться моральных норм, а, скорее, в описании, к чему подобные качества могут привести… […] Как вы поступите с этой информацией, зависит от ваших собственных ценностей и целей»²⁴.