Ева Чейз – Стеклянный дом (страница 19)

– Я все погуглила, – заявляет она с серьезным видом, взбодрившись от морского воздуха. – В Кембридже теперь есть ясли для детей студентов, стипендии для молодых мам и все такое. Я не первая, правда. Я смогу сделать все, что собиралась. Просто по-другому. И на год позже.

Сделать все, что собиралась? От этой смеси наивности с мужеством мне хочется плакать. Моя маленькая девочка. Жизнь ее еще не потрепала.

– Энни, тебе восемнадцать лет.

– Почти девятнадцать.

– У тебя вся жизнь впереди. Я… я даже слов подобрать не могу, чтобы объяснить тебе, какое это большое дело. Материнство. Просто огромное. Оно ограничит твой выбор, твою свободу. И главное… Назад дороги не будет. – Я не осмеливаюсь рассказать ей о той минуте, когда она только родилась и ее, блестящую, едва вышедшую из утробы, положили мне на живот, и она посмотрела мне в глаза, будто говоря: «Так вот ты какая». И как это мгновение было – и до сих пор остается – самым важным моментом в моей жизни. – Никто не знает, каково это, пока оно не случится. Тебе только кажется, что ты знаешь, а потом тебя будто раскатывает по рельсам товарняк.

– Ну спасибо.

– О, Энни, я счастлива быть твоей матерью. Твое рождение в корне изменило мою жизнь. Я… – Я возмутительным образом начинаю плакать, как будто пытаюсь перетянуть внимание на себя.

Здесь столько всего смешалось. Слишком много чувств, которые я толком не могу облечь в слова, тлеют в глубине этого разговора. И я заслуживаю осуждения. Я виновата. Если бы мне не взбрело в голову уйти от Стива прямо сейчас, Энни не сбежала бы сюда на лето и не познакомилась бы с голубоглазым Эллиотом.

– Все образуется, мам.

Ее слова меня добивают.

– Это я должна тебя успокаивать.

– Но ты не можешь, так ведь? – вскидывается она.

Я чую ее тщательно сдерживаемый гнев, приглушенный и вязкий, как чернеющие комья водорослей на берегу. Накатывает приливная волна, и мы отскакиваем подальше от воды.

– Я не стану притворяться, что тебе будет легко, Энни, – повышаю голос я, перекрикивая шум моря. – Я не стану тебе врать.

Она фыркает. Ее джинсы намокли. На длинных рыжих ресницах блестят капли морской воды.

– Энни…

– Значит, ты беспокоишься не о том, что подумают твои друзья?

– Нет! – Хотя теперь, когда она об этом заговорила, я осознаю, что вряд ли стану писать об этом в соц сетях на правах самодовольной будущей бабушки.

И не ждет меня никакая свобода в среднем возрасте. Интересно, кому Энни успела рассказать. Может, весть об этом уже разнеслась по всем знакомым и мамаши принялись остервенело забрасывать друг друга сообщениями, испуганно обмениваясь неискренними выражениями сочувствия и собираясь немедленно отвести дочерей к врачу для установки гормонального имплантанта. В среде родителей давно существует этот невысказанный страх, что беременность – заодно с суицидом и расстройствами пищевого поведения – заразна. Наши умненькие золотые девочки должны изменить мир, а не менять подгузники.

– Ты всегда говорила мне прислушиваться к собственной интуиции и не обращать внимания на то, что говорят другие.

Я тут же жалею о своих словах.

– Бабушка бы поняла. – Ее голос надламывается.

Что бы сделала мама? Наверное, приняла все как есть. Поселилась бы с Энни, если бы та попросила, предложила бы свои услуги в роли прабабушки и няни в одном флаконе. Больше всего на свете мама любит малышей.

Волна с шипением отползает.

– И какое место во всей этой истории ты отводишь Эллиоту? – осторожно спрашиваю я.

Энни смотрит в темнеющую морскую даль, скрестив руки на груди. Ее волосы развеваются.

– Подальше от меня.

Может, пытаясь доказать, что со мной все в порядке, я создала для нее слишком радужное представление об одинокой жизни.

– Энни, люди же не острова в открытом море.

– Мое тело – мое дело.

– Это уж точно.

– Его мать сказала мне по телефону, что Эллиот уже встречается с другой. – Она отворачивается, сдерживая слезы. – Я не питаю иллюзий.

– Ну, тем не менее, он все же приезжал сегодня чуть раньше. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Энни резко поворачивается ко мне, разинув рот.

– Вы с Эллиотом виделись?

Я киваю.

– Он приехал сюда из самого Лондона. Но дожидаться тебя не стал. Думаю, ему не очень хотелось сидеть тут со мной. Разговор получился несколько напряженный. Прости, что сразу тебе не сказала. – Я пытаюсь выдавить улыбку. – Ты немного сбила меня с толку.

На ее лице мелькают миллионы микроэмоций.

Прилив несется к берегу с новой силой, ручейки начинают оплетать мои щиколотки. Пальцы ног онемели от холода.

– Энни, и еще кое-что… – Я делаю вдох. – Ты оставила папку на журнальном столике. – Энни быстро моргает, щеки, усыпанные веснушками, бледнеют. – На обложке написано «Лето 1971», помнишь?

– Я… я нашла ее в бабушкином столе. – Она сверкает глазами, уходя в оборону. Горизонт темнеет, превращаясь в чернильную полоску. – А что, нельзя?

Недоверие опутывает нас холодом, как море. Я готова стукнуть себя за то, что упомянула эту папку. Почему нельзя было просто притвориться, что я ничего не видела? Спустить все на тормозах? Наша запутанная, болезненная семейная история похожа на громоздкий клубок лески, выброшенный на берег неподалеку. Энни в такую минуту этого всего точно не нужно. Ощетинившись, она разворачивается и начинает подниматься по топкому пляжу.

– Пойдем домой, – говорю я, догоняя ее и показывая, что тема закрыта. – Тебе пора поесть.

Я слишком поздно слышу характерный рев. Энни кричит:

– Ну вот опять! Давай просто не будем говорить про это лето! Давай сделаем вид, что ничего не было…

А в следующую секунду гигантская одиночная волна налетает со спины и окунает нас в бурлящую соленую черноту.

18

Рита

МИМО ПРОЛЕТАЕТ ПАРОЧКА на велосипеде: женщина сидит на седле, обхватив за талию мужчину, крутящего педали, и ее красное платье раздувается, как парус. Они бросают железного коня у стены деревенского клуба и бегут внутрь, взявшись за руки. Проходит еще одна девушка в туфлях на шпильке, зеленых, как яблоки «грэнни смит».

Риту охватывает знакомое чувство какой-то непоправимой ошибки. Почему она решила, что будет хорошей идеей надеть эту унылую темно-синюю юбку-трапецию и коричневые туфли на плоской подошве? Затолкать обратно в ящик свой единственный красивый бело-розовый кардиган? Рита не хотела, чтобы кто-то подумал, что она старалась хорошо выглядеть, – и все равно не преуспела. Да она и не искала внимания. Но у нее всегда так: решение одной проблемы тут же порождает новую, и теперь Рита выделяется своей невзрачностью, как репа посреди клумбы. Теперь она понимает, насколько глубоко погрузилась в работу, отдалившись от своих беззаботных ровесников. Робби, замечает она, искоса бросив на него взгляд, постарался привести себя в порядок, пусть даже теперь он напоминает мальчика, которого нарядила мама. Его рубашка отглажена. Волнистые волосы напомажены и уложены на одну сторону, но постепенно выбиваются из укладки.

– Пойдем? – спрашивает он.

Она кивает, хотя ей хочется сказать: «Нет уж, спасибо, никуда мы не пойдем». Они входят в двери деревенского клуба, над которыми висят британские флажки, и окунаются в музыку, запах пота и смех.

– Слышь, Робби, ты, главное, не сруби ее по ошибке, – выкрикивает молодой человек в клетчатой рубашке, обнимающий девушку, похожую на воробушка, беззаботно выдыхая сигаретный дым в ее светлые волосы.

– И не пытайся укоротить ее топориком, – ревет другой.

– Прекрати, Альф, – смеется блондинка. – То, что тебе самому не хватает пары дюймов, еще ничего не значит.

Все уже намного хуже, чем она предполагала.

– Принести тебе чего-нибудь выпить? – Робби не пытается защитить ее и не огрызается в ответ на шутки этих болванов. Фред уже пустил бы в ход свои кулаки мясника: он обожал драться, только дай повод. Вместо этого Робби улыбается ей, внимательно и открыто глядя ей в глаза, как будто собирает сведения. – Они просто завидуют.

Она не сразу понимает, что он не дразнит ее, а говорит совершенно искренне.

– Грушевого сидра. Спасибо. – Ей больше нравится пиво. Густой темный эль, вроде того, что пил ее отец. Но девушкам не положено заказывать пиво. Особенно высоким девушкам, иначе они рискуют показаться мужиковатыми.

Роль бара выполняет раздвижной стол возле туалетов, вокруг которого целая толпа. Робби ждет своей очереди целую вечность. Рите приходится стоять в одиночестве, чувствуя себя главным экспонатом на выставке. Только один долговязый парень со светлыми, почти белыми волосами и розоватыми глазами улыбается и машет ей с другого конца зала. Она улыбается в ответ – приятно видеть хоть одно доброе лицо.

– Осторожно, а то потом от него не отвяжешься, – шепчет, наклонившись к Рите и прикрыв рот рукой, девушка в красном платье, которая приехала на велосипеде. – Это Фингерс Джонсон.

– О. Ладно. Спасибо. – Зеленый человек? Да он же белый, как личинка. Ей становится немного жаль его. Стоит там один, мнется, хрустит пальцами.

– Пожалуйста. – Девушка делает глоток из своего бокала, аристократично отставив в сторону мизинчик, демонстрируя ноготок, покрытый лаком цвета фламинго. Она крепкая и симпатичная, не писаная красавица и от этого еще более привлекательная, с пышной грудью. Улыбается так, будто точно знает себе цену. – Кстати, я Кейси.