Ева Арк – Золушки из Ирландии (страница 8)

– Мой младший сын родился настолько слабым, что его пришлось оставить на попечение врача и акушерки.

После чего 22 сентября при большом стечении народа состоялись крестины старшего мальчика, Арчибальда, причём по католическому обряду! Только спустя пятнадцать месяцев, в ноябре 1748 года, Стюарты, вновь в сопровождении лишь миссис Хьюитт, отправились в Париж за своим вторым сыном Шолто. Впоследствии скептики утверждали, что эта чудесная история о близнецах могла бы иметь другой, менее счастливый конец:

– Если бы леди Джейн не удалось найти второго младенца, то Шолто бы скоропостижно скончался!

Как и прежде, её визит в Париж был окутан тайной, и впоследствии ни она, ни полковник не могли вспомнить, где останавливались. Таким образом, к концу декабря супруги добрались до Лондона с двумя живыми и здоровыми детьми.

В то время как в Эдинбурге ходили самые ужасные слухи о сестре герцога Дугласа, её друзья были убеждены, что она легко опровергнет их. Ведь это было так просто: можно было обратиться к врачу и акушерке, принимавшим её роды, и поднять соответствующие регистрационные записи. Однако Джейн этого не сделала, а когда сплетни дошли до неё, заявила:

– Я не способна на такое преступление!

В свой черёд, доверчивый торговец бельём, в чьём доме в Челси она остановилась, позже утверждал:

– Эта леди сетовала, что бедность мешает ей отправиться во Францию за доказательствами того, что её дети не являются самозванцами.

Когда герцог Дуглас узнал о рождении племянников, он не только не смягчился, но и перестал выплачивать сестре пособие. В результате её обанкротившийся муж оказался в долговой тюрьме в Саутуорке, на южном берегу Темзы. В отчаянии Джейн решила обратиться к премьер-министру Пелхэму, описав своё бедственное положение в самых трогательных выражениях:

– Я, наследница состоятельной и знатной семьи, умираю от голода с двумя своими детьми.

В ответ на её мольбы, премьер-министр убедил короля назначить бедной женщине пенсию в размере 300 фунтов в год.

Как раз тогда Джейн познакомилась с сёстрами Ганнинг, о чём написала своему мужу, всё ещё сидевшему в тюрьме:

– Они чрезвычайно очаровательны. Неудивительно, что они вызывают восхищение у всех, кто их видит, и я действительно думаю, что им не нужна доля здравого смысла; и вряд ли они от этого сильно страдают. Я видела многих, у кого нет права и на половину их очарования, тем более такого.

В другом своём письме она сообщает в своей обычной официальной манере:

– Дорогой мистер Стюарт, из газет Вы узнаете, что герцог Гамильтон женился на младшей мисс Ганнинг. Она очаровательное милое создание, и о ней, как правило, хорошо отзываются.

При этом – ни одного плохого слова в адрес мужа Элизабет, чья креатура, некто Уайт из Стокбриджа, нашёптывал о ней гадости в залах замка Дуглас. И всё же у этой удивительной снисходительности была своя причина, как позже выяснила герцогиня Гамильтон.

В надежде смягчить сердце своего жестокого брата, Джейн Дуглас 8 августа 1752 года привезла в Эдинбург своих четырёхлетних сыновей, Арчибальда и Шолто. Если последний со своими голубыми глазами и бледным лицом был точной копией своей матери, то первый – смуглый и темноволосый, не напоминал ни одного из родителей.

Тем не менее, большинство друзей и родственников поддержали несчастную леди, поспешившую уведомить своего мужа:

– Мои дети были обласканы сверх всякой меры, что я даже подумала, будто люди готовы были съесть их!

Во время своего пребывания на Севере Джейн как-то нанесла визит Уильяму Гранту, лорду-адвокату Шотландии, обратившись к нему со следующими словами:

– Моя честь поставлена под сомнение в связи с рождением моих детей, но Бог знает о моей невиновности и о том, что дети принадлежат мне. Если Ваша Светлость сочтёт это необходимым, я приведу любые доказательства, которые сочту необходимыми.

– Вам не нужно беспокоиться по этому поводу, – ответил великий адвокат, – поскольку Вы и мистер Стюарт признаёте детей, дополнительных доказательств не требуется; если кто-либо оспаривает их рождение, он должен доказать, что они не ваши дети.

С тех пор, как Элизабет Ганнинг вышла замуж, Джейн постоянно передавала ей поздравительные послания через леди Шарлотту Эдвин, тётку герцога Гамильтона, гордую и набожную даму, которая была камеристкой вдовствующей принцессы Уэльской. А как только прекрасная герцогиня переехала в Холируд, истинная дочь рода Дугласов поспешила нанести ей визит. Таким образом, когда Элизабет особенно нуждалась в душевном покое, ей было суждено столкнуться с тайной, которая омрачила её жизнь на последующие семь лет и не давала покоя до самой смерти.

Поскольку добросердечная юная красавица надеялась вскоре стать матерью, природный инстинкт подсказывал ей, что она должна принять бедную родственницу, попавшую в беду. Даже хмурые взгляды мужа не смогли остановить её. Но, когда Джейн пришла в королевский дворец, она обнаружила, что дверь перед ней закрыта. Элизабет не была виновна в этом оскорблении. Желая сохранить расположение герцога Дугласа, её муж послал спросить у него:

– Следует ли леди Гамильтон принять жену полковника Стюарта?

На что последовал ответ:

– Поскольку я навсегда отверг свою сестру, то восприму с пониманием и доброжелательностью, если её не впустят в Холируд.

Элизабет перешла на сторону своего мужа, который убедил её следующими словами:

– Надеюсь, Вы не хотите, чтобы это нищее отродье, которое подобрала леди Джейн в Париже, помешало нашему будущему ребёнку унаследовать поместья Дугласов?

Примерно в это же время в газетах появилась история о том, как сумасшедший герцог, в минуту просветления посетив своего предполагаемого наследника, был настолько очарован красотой его жены, что вручил ей чек на 10 000 фунтов стерлингов.

– Это было сделано с таким тактом, что не допускало отказа, – восторженно утверждал автор статьи.

Наконец, Джейн собралась с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с самым большим испытанием в её жизни. В апреле 1753 года она приехала в замок Дуглас, где провела своё детство и юность. Сквозь щель в воротах Джейн увидела свою старую служанку, проходившую по двору, и окликнула её. В свой черёд, заметив, что она стоит снаружи с двумя малышами, та отодвинула засов, чтобы впустить свою бывшую госпожу. Но Джейн отказалась входить, пока её брату не доложат о ней. Без колебаний служанка отправилась к герцогу, который, на удивление, не выказал никакого негодования и лишь пробормотал:

– У меня нет места, чтобы их разместить… Где я могу их разместить?

– Здесь достаточно места, – возразила служанка.

И вот, когда судьба несчастной Джейн и её детей висела на волоске, на сцену выступил её заклятый враг Джеймс Уайт, чьё слово было законом в замке. Отведя герцога в сторону, он о чём-то переговорил с ним, а затем сказал служанке:

– Передай леди Джейн, что ей нельзя находиться здесь.

Тогда из маленькой гостиницы около замка она написала своему брату:

– Умоляю Вас о прощении! Можете подвергнуть меня любому наказанию, если я не смогу при личном свидании убедить Вас за несколько мгновений, что я невиновна в выдвинутых против меня низменных обвинениях!

Однако Дуглас остался твёрд и не ответил ей. Тем временем жизнь несчастной женщины подходила к концу. Вскоре после своего визита в замок Дуглас, больная, она отправилась в Лондон по каким-то делам, связанным с её пенсией, оставив детей на попечении своей служанки Изабель Уокер. Через два дня после её отъезда младший мальчик заболел злокачественной лихорадкой и умер.

– О, Шолто, Шолто! – причитала, она, когда рассказывала об умершем ребёнке своему другу. – Мой сын Шолто! Что сказали бы мои враги, если бы увидели меня лежащей в прахе земном из-за смерти моего сына Шолто?

Хотя здоровье Джейн было настолько подорвано, что она едва могла ходить без посторонней помощи, женщина снова совершила путешествие в Эдинбург, куда прибыла 12 августа. С неподражаемым мужеством она продолжала время от времени заниматься верховой ездой, надеясь победить свою болезнь. Затем, когда на краткое время болезнь действительно отступила, она предприняла ещё одну последнюю попытку смягчить сердце своего брата, но он оставался глух ко всем её мольбам. Всем было очевидно, что дни измученной горем страдалицы сочтены. Окружающие также заметили, что её любовь к маленькому Арчибальду, которого каждый день приводили в её спальню, казалось, становилась всё больше по мере приближения смерти. Друзья Джейн, должно быть, радовались, что из её уст не сорвалось предсмертное признание, подписанное, скреплённое печатью и засвидетельствованное нотариусом. Возможно, она понимала, что теперь уже слишком поздно исправлять свои грехи и для врагов до последнего вздоха у неё был только один ответ:

– Если кто-то сомневается, пусть докажет, что мой ребёнок – самозванец!

И всё же, в эти последние мгновения Джейн, будь она невиновна, могла бы навсегда заставить замолчать своих врагов, поскольку могла дать клятву перед лицом смерти, что Арчибальд – её родной сын. Возможно, в последние мгновения жизни она не хотела лгать окружавшим её родственникам, друзьям и слугам, любившим её с непоколебимой преданностью. Через два месяца после того, как она добралась до Эдинбурга, страдалица скончалась 22 ноября 1753 года в скромном жилище неподалёку от Ветряной мельницы в приходе Святого Катберта на руках своей верной компаньонки. С трудом удалось убедить жестокосердного герцога Дугласа взять на себя расходы по её похоронам, поскольку она умерла в нищете. Однако её брат строго-настрого запретил маленькому Арчибальду принимать участие в похоронной процессии. Поэтому, когда мальчик был готов отдать последний долг той, кого считал своей матерью, его, плачущего, вытащили из траурной кареты. Неудивительно, что после этого у Арчибальда появилось множество друзей, сочувствующих его горю. Сына Джейн взял на воспитание герцог Куинсберри, дальний родственник Дугласов и муж Китти Хайд, которая, возможно, так пыталась искупить свои грехи перед покойной.