Ева Арк – Три лилии Бурбонов. Генриетта Мария (страница 9)

На следующий день Бленвилю было запрещено появляться при дворе и видеться с Генриеттой Марией.

В народе отсутствие её коронации было встречено отрицательно, что, вкупе с другими факторами, не способствовало популярности королевы и привело к смене профранцузской политики на политику поддержки гугенотов. Воспользовавшись этим, герцог Бекингем постарался ещё больше усилить напряжённость в отношениях между Карлом и его женой.

Лишь один раз интересы королевы и фаворита её мужа совпали. Генриетта Мария позже вспоминала, что «в начале своего замужества она испытывала некоторую неприязнь к королю, своему мужу, которую разжигал Бекингем», и поэтому из чувства досады хотела вернуться во Францию повидать свою мать. А поскольку она знала о страстном желании герцога снова увидеть Анну Австрийскую, то попросила его получить разрешение на её отъезд у короля. Бекингем, решивший сопровождать королеву, рьяно взялся за дело, но Людовик ХIII и Ришельё дружно воспротивились его приезду в Париж. Из-за чего отношения Франции и Англии резко ухудшились.

Весьма характерный эпизод был описан самим Карлом I в письме к английскому послу в Париже с просьбой объяснить Людовику XIII причины его недовольства королевой: «Однажды вечером мы были в постели, и она подала мне список людей из своей свиты, для которых хотела испросить награды. Я сказал, что прочту его утром, но в любом случае всё решу сам. Она сказала, что внесла в список как французов, так и англичан, на что я ответил, что для французов сделать что-либо невозможно. Тогда она возразила, сказав, что список одобрен её матерью и она не собирается ничего в нём менять. Я напомнил, что ни её матери, ни ей не подобает брать в свои руки подобную инициативу и что, если она настаивает, я вообще не стану рассматривать этот список. На это она дерзко ответила, что я-де могу оставить себе свои награды и она не примет от меня ни земель, ни домов. Я попросил её не забывать, с кем она разговаривает, и помнить, что она не имеет права говорить со мной таким тоном. Тогда она произнесла страстную речь, говоря, что она самая несчастная из женщин и что, если она что-нибудь просит, я всегда ей отказываю, а она не столь низкого происхождения, чтобы так с ней обращались. Я велел ей замолчать и таким образом положил конец спору».

Если Бекингем подначивал Карла, то приближённые Генриетты Марии, в свою очередь, несут часть ответственности за её непопулярность у подданных. Так, «Мэми» Сен-Жорж продолжала при каждом удобном случае садиться в королевскую карету и отодвигать на задний план английских дам. Но особенно короля бесил епископ Мандский, которому ещё не исполнилось и тридцати. Будучи родственником Ришельё, сей прелат, во-первых, обладал слишком острым языком, а во-вторых, предлагал короновать Генриетту Марию по католическому обряду, что вызвало возмущение англичан. И, наконец, в-третьих, поссорился с графом Холландом из-за управления приданым королевы. Даже спустя годы, уже после смерти епископа, Карл I с содроганием вспоминал его привычку врываться в личные апартаменты королевы, когда ему заблагорассудится.

По словам Ришельё, постепенно Генриетта Мария, привыкнув к мужу, начала соглашаться «со всеми желаниями короля». «Ей хотят дать дам опочивальни, – читаем мы в мемуарах кардинала, – она решается на это, но желает, чтобы в их число вошла герцогиня Бекингемская, которая была очень честной дамой и католичкой в душе».

Карл хотел также ввести в свиту жены графиню Карлайл, бывшую любовницу Бекингема. Зная об этом, королева умоляла супруга не делать этого:

– Извините меня, но я испытываю неприязнь к этой даме.

На что король, подстрекаемый фаворитом, упрямо отвечал:

– Ваше величество не должна испытывать к ней неприязни, иначе вы не получите герцогиню Бекингемскую, о которой просите.

Когда же Генриетта Мария снова ударилась в слёзы, ей было предписано вести себя более сдержанно, согласно своему рангу. Покорность королевы вскоре принесла свои плоды.

«Прежде всего, я выражаю благодарность королеве Англии (ибо никто другой не может этого сделать), – писал Карл I жене в письме от 23 июля 1626 года, почему-то обращаясь к ней в третьем лице, – именно её любовь поддерживает мою жизнь, её доброта поддерживает моё мужество, что делает меня вечным её (слугой?)».

Кризис наступил 9 августа 1626 года, когда Карл I, которого подстрекал Бекингем, принял решение отправить всех французов, сопровождавших Генриетту Марию, обратно. Ришельё так описывает этот эпизод в своих мемуарах: «Решив это, король, не выдержав, после ужина пришёл к королеве, своей жене, запер за собой двери и объявил ей об изгнании её слуг. Она была так удивлена, что осела на пол и долго молчала. Придя в себя, она разразилась криками, способными расколоть скалы. Она бросилась на землю, поцеловала его колени, затем – ноги, попросила у него прощения за своих (приближённых), если они его обидели, напомнила ему про обещания, данные в его брачном контракте, и про то, что Бог наказывает за нарушение клятв; но всё напрасно. Всем, кто находился при её дворе, было приказано удалиться в резиденцию Сомерсет в тот же час. Слышны были только крики и жалобы, в основном, со стороны фрейлин королевы, которые, несмотря на тех, кто им мешал, направились в небольшой двор, куда выходила спальня королевы, их госпожи, чтобы попрощаться с ней. Услышав их голоса, эта бедная принцесса бросилась к окну, и, разбив стёкла в переплёте, взялась руками за решётки, чтобы показать себя им и увидеть их в последний раз. Возмущённый король оттащил её (от окна) с таким усилием, что она ободрала все руки. Когда же епископу Мендесу было приказано удалиться вместе с приближёнными королевы, он ответил, что прибыл сюда по приказу короля, своего господина, и может уйти с остальными только по тому же приказу; тем не менее, им пришлось уступить силе и удалиться в Соммерсет».

Тогда Генриетта Мария в присутствии англичанок заявила:

– Я не буду есть и не лягу спать, пока мне не вернут моих дам!

Её упорство привело к тому, что послали за её кормилицей и «мадам Вантелет, которая её одевала». В конце концов, королеве было также разрешено оставить при себе двух священников, одного англичанина, другого шотландца, трёх служанок, которые могли говорить на её родном языке, и герцогиню де Туар, которая была гугеноткой. Однако месяц спустя, несмотря на то, что французам было выплачено их жалованье в размере 11 000 фунтов стерлингов и вручены подарки на сумму 20 000 фунтов стерлингов, они ещё находились в Англии, находя один предлог за другим, чтобы остаться. Разгневанный Карл приказал Бекингему «выгнать их, как стадо диких зверей», если они не захотят добровольно уехать. Отъезд приближённых Генриетты Марии не обошёлся без кровопролития: когда один человек из собравшейся толпы горожан бросил камень и сбил чепец «Мэми» Сен-Жорж, молодой английский кавалер, который вёл даму к барже, выхватил шпагу и пронзил хулигана насквозь. Современник утверждает, что вместе со слугами королевы ушло всё знаменитое приданое. Её гардероб сократился до двух халатов и одного платья. Лишь ещё одно её старое атласное платье было возвращено по требованию лордов Совета. Причём «Мэми» Сен-Жорж в бурном письме объяснила Карлу, что платья Генриетта Мария сама подарила своим друзьям, но, поскольку ключи от гардероба королевы, где хранились также столовое серебро и драгоценности, были изъяты, а сундуки изгнанной свиты – вскрыты в Дувре, то англичане могут утверждать что угодно. Другие слуги впоследствии заявили, что Генриетта Мария задолжала им за товары, купленные ими по её приказу, хотя сама королева отрицала это. Впрочем, неудивительно, что она занимала у слуг: муж попросту не давал ей денег.

Поэтому выдворение французских придворных было связано ещё с огромными тратами королевы, которые таким образом Карл I взял под свой контроль. Генриетта Мария тратила огромные суммы с бешеной скоростью, в результате чего она оказалась в долгах, которые её супруг выплачивал следующие несколько лет. Даже после реформы двора королевы расходы продолжали оставаться на высоком уровне, несмотря на многочисленные подарки короля. Она тайно брала деньги в 1627 году, а её счета свидетельствуют о приобретении дорогих платьев и в последующие годы. Но ведь после того, как слуги ограбили её, не ходить же ей голой!

Хотя настроение Генриетты Марии после выдворения её слуг в Лондоне описывали как «очень весёлое», она решила сообщить обо всём Людовику XIII, Марии Медичи и Ришельё и попросить помощи. Королева пожаловалась брату, что ей пришлось спрятаться, чтобы написать ему: «Как узник, который не может ни с кем разговаривать, ни описывать свои несчастья, ни призывать Бога к сочувствию бедной, замученной принцессе, чтобы Он сделал что-то, чтобы облегчить её страдания». С горечью она объявляет: «Я самый страдающий человек на земле». И умоляет короля поговорить с их матерью «и открыть ей мои беды». Иначе её сердце разобьётся: «Есть ли лекарство от моих страданий, которые меня убивают? Прощай, горечь. Прощайте все те, от деяний которых я умру, если Бог не пожалеет меня».

Когда у английского посла в Париже спросили о возможных последствиях увольнения свиты Генриетты Марии, он ответил: