Это Мори – Многоцветье (страница 2)

«Да ладно?!» – прорычал чей-то бас, и белые тени нервно забегали по комнате.

– Макото!

Это воскликнул мужчина средних лет, который поддерживал женщину.

– Макото ожил!

Да. Позже я узнал, что десять минут назад у Макото Кобаяси диагностировали клиническую смерть. Душа Макото вознеслась на небо, а я вселился в его опустевшее тело и ни с того ни с сего открыл глаза. Все переполошились. Даже доктор воскликнул:

– Пульс… давление… Поверить не могу!

Как только подтвердилось, что Макото действительно ожил, радость мужчины и женщины перешла всякие границы. Я сразу понял, что это – родители Макото. Неудивительно, что они чуть с ума не сошли от ликования, когда их уже мертвый сын вдруг пришел в себя. Оба с нечленораздельными криками трепали мои щеки и волосы, гладили руки, душили в объятиях. Впрочем, хотя эти совершенно незнакомые люди зацеловали меня всего, неприятно от этого, как ни удивительно, не было. Тело Макото откликнулось на их порыв раньше, чем моя душа.

Но у Макото был еще один член семьи: мальчик в школьной форме, который, расправив плечи, стоял перед кроватью и злобно смотрел на меня налитыми кровью глазами. Среди восторженной толпы родителей, врачей и медсестер он один сохранял надменный вид. Потом я узнал, что это – Мицуру Кобаяси, старший брат Макото. Однако в тот момент я понятия не имел ни о Мицуру, ни о возрасте Макото и лишь мельком подумал, что это, наверное, брат.

Отец, как безумный, повторял:

– Макото с нами, Макото с нами!

Мать не выпускала меня из объятий.

Только брат молчал.

Вот при таких обстоятельствах, которые не очень способствовали беспристрастным наблюдениям, я и познакомился со своей гостевой семьей.

Жаль, конечно, что они не были ни особо богатыми, ни знаменитыми, хотя от этого вредного ангела многого ожидать и не приходилось. Про себя я порадовался уже тому, что, на первый взгляд, они хотя бы походили на нормальных людей. Ведь, открыв глаза, я вполне мог бы обнаружить себя в кругу восьми рыдающих мачо в красно-желтых полосатых боди. Нет уж, лучше простые люди!

Но стоило мне немного расслабиться, как сразу навалилась сонливость.

Похоже, тело Макото, только что пережившее клиническую смерть, еще не восстановило силы: я испытывал крайнюю слабость и почти не мог двигаться. В конце концов, без единого слова я погрузился в сон.

Так прошел мой дебют в роли Макото Кобаяси.

Еще некоторое время я ощущал себя слабым и мне все время хотелось спать. Хотя тело Макото шло на поправку так быстро, что главный врач чуть ли не плясал от радости, из-за прописанных трижды в день лекарств вялость и сонливость никак не проходили. К счастью, в больнице было совсем нечем заняться, поэтому я только и делал, что спал.

Три четверти дня я проводил во сне, а когда открывал глаза, то рядом видел либо лицо отца, либо лицо матери, либо спину Мицуру.

Если я просыпался, когда за окном было светло, то рядом обязательно сидела мать. Невысокая, с выразительными чертами лица, она всегда пристраивалась на стуле у кровати и щурилась, будто подсчитывая, сколько раз я моргну. Когда наши взгляды встречались, она ограничивалась короткими фразами вроде «Лучше?» или «Включить телевизор?». Помимо этого она почти ничего не произносила и вела себя со мной как-то стесненно, будто боялась затронуть больное место. Сначала я счел ее равнодушной, но потом решил, что раз Макото покончил с собой, то наверняка с ним было что-то не так, а она лишь пыталась осторожно проявить к нему внимание.

Мицуру, старший брат, появлялся ближе к вечеру на несколько часов, чтобы дать матери отдохнуть. Он оказался неразговорчивым и, молча расправившись с ужином и уборкой, сидел спиной ко мне, погрузившись в учебники и справочники. Судя по всему, он учился в выпускном классе, поэтому как-то раз я решил прервать молчание первым и сказал: «Ох уж эта учеба!» Мицуру вдруг сердито зыркнул на меня, резко захлопнул учебник и стремительно вышел в коридор. Может, от стресса перед экзаменами.

Вечером посещать больных разрешалось с семи до девяти. Отец Макото всегда приходил строго в эти часы. Всякий раз, когда он появлялся с неизменно сияющей улыбкой на пухлом лице, вся чересчур огромная для меня одного палата будто озарялась светом. В отличие от матери, отец постоянно смотрел на меня и разговаривал, не заботясь о том, какие подбирать слова. Каждый вечер он повторял: «Как же я рад, что ты ожил, Макото!» или «Я еще никогда не был так благодарен Всевышнему», искренне делился всем, что было у него на душе, а потом уходил в безмятежном настроении. Он пользовался популярностью среди медсестер, которые повторяли на все лады: «Какой хороший папочка!» Конечно, он не приходился мне отцом, но никаких проблем с этим я не испытывал.

В общем, мать, отец и Мицуру произвели на меня разное впечатление, но, кажется, их объединяла огромная любовь к Макото. Ведь что заставляло даже хмурого старшего брата каждый день приходить в больницу, как не любовь?

Хоть для меня это была гостевая семья, в больнице я потихоньку стал осознавать, что ко мне они относятся как к настоящему родственнику.

Можно даже сказать, что это единственное, что я понял в эти сонные, вялые, смутные дни в больнице.

Через неделю моя больничная жизнь кончилась. Вообще-то, поправился я уже давно, но поскольку мой случай оказался особенным (я ожил через десять минут после остановки сердца, что встречается крайне редко), врачи в больнице решили понаблюдать за мной, чтобы поизучать мое состояние. Для них я был чудо-мальчиком, драгоценным пациентом.

– Ты уже один раз умер, – обратился ко мне молодой доктор перед выпиской, потрепав меня за щеку. – Этого хватит, так что не надо снова.

Выписали меня в воскресенье. В ясный осенний день, вскоре после полудня, семья Кобаяси приехала за мной на машине, и мы отправились домой в тихий спальный район. В гостиной, которая сияла чистотой, везде стояли вазы с цветами, а на японском столике выстроились ряды суши, стейков и прочих угощений. Сначала от вида самого обыкновенного дома семьи Кобаяси я немного приуныл: «Да, значит, они точно не богачи…» Все это забылось, когда я оказался объектом их нежной заботы. Я даже воспользовался моментом и выступил с краткой речью от лица Макото: «Спасибо вам всем!» Я почти не разговаривал в больнице, чтобы не выдать себя, поэтому после моего небольшого выступления родители Макото даже прослезились.

В общем, семейная идиллия во всей красе.

Пурапура говорил мне, что обстановка в моей гостевой семье будет зависеть от масштаба ошибки, которую я совершил в прошлой жизни. Мне даже стало казаться, что грех мой был совсем малюсеньким. Наверное, я слишком много пил. Или чересчур много тратил. Или же был жиголо-соблазнителем. Что-то в этом роде.

Единственное, чего я не мог понять, – почему Макото, которому выпало счастье родиться в такой хорошей семье, вдруг решил покончить с собой. Кажется, слово «самоубийство» оказалось в доме под запретом, и никто не заикался об этом. Поэтому иногда я начисто забывал, что Макото решил наложить на себя руки.

Как только стол опустел, мать Макото заботливо обратилась ко мне:

– На ужин я приготовлю твои любимые блюда, Макото. Может, тебе немножко передохнуть? Хочешь, поспи у себя в комнате до ужина.

Я слегка устал от пребывания в тесном семейном кругу, поэтому встретил это предложение с благодарностью.

– Да, пойду отдохну.

Я резко поднялся со стула и вдруг замер как вкопанный.

Ведь я и понятия не имел, где и как в этом доме все расположено.

Что делать?

– Что такое, Макото?

– Тебе плохо?

Кажется, члены семьи что-то заподозрили.

Внезапно – как будто понимая, что настало его время, – у двери гостиной возник Пурапура, на этот раз почему-то в костюме.

Развернувшись, он сделал мне знак рукой. Я хотел кивнуть, но вовремя удержался – похоже, кроме меня, его никто не видел.

Не говоря ни слова, я бесшумно поднялся по лестнице вслед за Пурапурой. Спальня Макото располагалась на втором этаже. Это была комната в европейском стиле площадью в шесть татами. Простая мебель, по большей части черная, небесно-голубой ковер. Яркий свет заливал комнату через многочисленные окна, шторы цвета травы отражали солнечные лучи.

Пурапура остановился перед ними, а я присел на краешек кровати.

– Давно не виделись, – с иронией заметил я. – Вы же вроде бы проводник. Я думал, вы мне все тут покажете и расскажете.

– Такова наша политика, – сразу ответил Пурапура. – Лучше, чтобы у тебя не возникало никаких предубеждений.

Ты сам должен все прочувствовать, а не мы тебе все показывать.

Я снова оглядел Пурапуру с головы до пят. Что-то с ним не то.

– Там, наверху, вы выглядели иначе…

Пурапура усмехнулся на мои слова:

– В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Честно говоря, когда я появляюсь в земном мире как ангел, то чувствую себя дураком. А ведь люди меня даже не видят!

– И раньше вы как-то повежливее со мной разговаривали.

– Говорят же, что снаружи, то и внутри. Ха-ха, шутка. Так сказать, стараюсь побыть поближе к земле. Давай-ка на «ты». Идет?

– Ага.

Какой же толковый ангел мне попался, удивился я.

Пурапура же вдруг обратился ко мне деловым тоном:

– Как твоя гостевая семья?

– Да неплохо, – ответил я, выпятив грудь. – Пока что все идет как по маслу. Люди хорошие, мать вкусно готовит, комната приличная. Думал, будет куда хуже. И чего это Макото Кобаяси захотел покончить с собой – не понимаю!