Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 38)
Затем она рассказала мне, как долго она думала о том, какая работа ей подойдет. Прежде всего, она решила не работать по ночам, поскольку это ей уже надоело. Как же быть с людьми? Они тоже изрядно надоели ей. Тогда она отказалась от идеи работать бок о бок как с мужчинами, так и с женщинами: в первых она видела «животные» стороны, а от вторых она уже настрадалась из-за постоянного соперничества и ложного ощущения собственной исключительности: «Все было очень обманчиво». Что же ей оставалось делать? Она была молодой, общительной и умной женщиной, которая считала себя в долгу перед людьми и хотела сделать мир вокруг себя лучше. Должна признаться, меня поразил ее профессиональный выбор. Поскольку ей нравилось что-то выращивать, она стала флористом: «Цветы прекрасны, они радуют меня, когда я собираю их в определенном порядке». Когда она стала пользоваться большим успехом в этой сфере, она пришла на психотерапию.
У миссис М было непростое прошлое. Она была девятым ребенком из тринадцати детей. Когда ей исполнилось восемь лет, вместе со старшим братом ее отправили жить к дяде, брату ее матери, и его жене. Родители сказали, что делают этого из-за того, что бедствуют и не могут дать детям все, что им нужно, но при этом так и не смогли объяснить, почему для отправки из отчего дома «выбрали» ее и брата. Тем не менее новый дом оказался гораздо лучше прежнего, и поначалу она быстро приспособилась к переменам. Однако неприятности не заставили себя ждать. Ее пожилой и нездоровый дядя начал делать попытки домогаться ее. Сперва она не понимала, как вести себя с ним, поскольку мать сказала ей, что она должна быть благодарна дяде и тете за то, что они приютили ее в своем доме. Вскоре она стала объектом сексуальных провокаций со стороны дяди и моментально оказалась в роли любовницы. Она испытывала к этому отвращение, но не могла отказать ему, из-за того что считала «своим долгом» выполнять его требования. Когда ей исполнилось шестнадцать, а у дяди начался ревматоидный артрит, ей пришлось бросить школу, чтобы ухаживать за ним. Тетя сказала ей, что тем самым она вернет долг за то, что они воспитали ее. Она попыталась воспротивиться этому, но прекратила эти попытки, когда ее дядя на фоне болезни попытался покончить с собой. Когда он умер, тетя вышвырнула ее из дома и она устроилась на работу няней в семью с маленьким ребенком. Она тут же вступила в связь с главой семьи. Оба, и муж и жена, пытались склонить ее к сексу втроем, но из этого ничего не вышло, и она переехала в Лондон. Так она оказалась в среде ночных клубов и в сфере проституции.
Случай этой женщины довольно примечательный. Она поразила меня с самого начала, и я не сомневалась, что она достигнет прогресса в терапии, поскольку она многого добилась самостоятельно еще до того, как начала искать чьей-либо помощи. Она смогла выбраться из борделей и отказала сутенерам. Очевидно, что ее раннее детство, по крайней мере, пока ей не исполнилось восемь лет, прошло в атмосфере безопасности и надежности, хотя и не без экономических трудностей. Это стало серьезной поддержкой в ее дальнейшей жизни, дало ей уверенность в себе, необходимую для выживания в непростой ситуации. Однако, как только она ушла из дома, в котором она чувствовала себя жертвой сексуального насилия, она переключилась на месть и саморазрушение.
«Проституция как способ решения проблем» — это повторение ранних психологических травм, где переживший их человек безуспешно пытается наладить свою жизнь, но терпит фиаско из-за того, что он не может освободиться от устоявшегося стереотипа поведения, который стал для него обычным или был привычным с детства, и вместо этого вновь подвергается дурному обращению или насилию.
Как я отмечала ранее, полное подавление сексуальности, которое наблюдается при тяжелых психосоматических расстройствах, является еще одним проявлением последствий инцеста во взрослом возрасте. Обычно это называют «невротическим» нарушением. Однако порой вред, который эти пациенты наносят своему телу и психике, заставляет меня сомневаться в том, что в — основании этих «невротических» нарушений нет первертного содержания, в особенности если учитывать внутренние конфликты, связанные с женской сексуальностью, и то, как женщины злоупотребляют своим телом. Это, в частности, относится к садизму, который начинается как проявление мести родительским фигурам, а потом распространяется на любого, кто позволит себе сблизиться с этим человеком.
Так было в случае пациентки, которую в срочном порядке направил ко мне несколько лет назад ее врач-терапевт. С сильной тревогой в голосе он рассказал по телефону о сорокадвухлетней женщине с психосоматическими жалобами, которую он наблюдал на протяжении двадцати лет. Эти жалобы варьировали от астмы, учащенного сердцебиения, головных болей, мигреней и острых болей в груди до желудочно-кишечных расстройств. Не найдя решения, она начала просить об операции для избавления от этих мучительных болей. Всю жизнь она не могла ни с кем сблизиться.
Ее терапевт, неравнодушный специалист, хорошо разбиравшийся в психосоматических расстройствах, оказался в безвыходном положении: он не понимал, что происходит с его пациенткой, он не хотел вступать в сговор с ее намерением нанести себе увечье и не мог ничем ей помочь. Он описал ее как чуткую, приятную, умную и неприхотливую женщину, которая вовсе не была «истеричной». Она была успешным научным работником, жила в полной социальной изоляции. У нее никогда не было отношений ни с мужчинами, ни с женщинами, но при этом она казалась независимой и устойчивой во всех сферах, за исключением физического здоровья, которое порой не давало ей возможности выполнять свои обязанности. От этих симптомов она не получала никакой вторичной выгоды (если только не понимать под этим ее полную неспособность к созданию близких отношений).
Прожив много лет в безнадежности и беспомощности, однажды она пришла к своему врачу в состоянии крайнего эмоционального возбуждения. Вскоре, впервые в жизни, она рассказала ему об инцестуозных отношениях с отцом, которые начались, когда ей исполнилось десять, и продолжались до двадцати двух лет, пока она не нашла в себе сил положить этому конец и уйти из дома. Поначалу она выполняла требования отца потому, что пребывала в ужасе и не могла его «ослушаться». Эти требования начались, когда после рождения мертвого ребенка ее мать снова забеременела.
В этой связи Льюис (Lewis 1979) внес важный вклад в обсуждение «скорой замещающей беременности», которая следует за рождением мертвого ребенка и лишает матерей возможности оплакать потерю. По его мнению, это становится скрытым предрасполагающим фактором последующего насилия над ребенком. Опираясь на свой клинический опыт, он пишет, что некоторые матери в трудной ситуации, связанной с невозможностью оплакать потерю, сталкиваясь с потребностями новорожденного, могут быть склонны к насилию по отношению к нему. В описанных им случаях одна мать угрожала избить своего ребенка, а другая убила своего старшего ребенка спустя восемь месяцев после рождения младшего; ее муж скоропостижно скончался во время беременности. Он добавляет, что рождение мертвого ребенка может спровоцировать семейные конфликты, приводящие к насилию (Lewis 1979, р. 327). Является ли рождение мертвого ребенка еще одним фактором в семейной динамике, предрасполагающим к возникновению отцовского или материнского инцеста?
Если вернуться к истории моей сорокадвухлетней пациентки, она была старшей дочерью, которая очень заботилась о матери и всеми силами стремилась сблизиться с ней, чего так и не случилось. Разорвав инцестуозные отношения и уйдя из дома, она дала себе слово больше никогда не вспоминать об этом. Двадцать два года она следовала этому внутреннему предписанию. Ее психика надежно защищала ее от страшных воспоминаний, но ее тело начало беспощадное и изнурительное преследование, изобретая все новые психосоматические заболевания, основанные на бессознательной мотивации, к которой у нее не было доступа. Она никому не рассказывала о своих нападках на собственное тело. Она предавалась ритуализированным самоповреждениям, среди которых была мастурбация крайне садомазохистского характера.
Я придерживаюсь мнения, что женщины, которые раз за разом борются со своими телами таким пугающим, непосредственным и символическим способом, в том числе с элементами садистической мести своим матерям, демонстрируют проявления перверсии. Мне хорошо известно, что в этих случаях есть основания предпочитать термин «невротическое» «первертному», но, повторюсь, можно извлечь больше пользы, если попробовать понять, как развивается женское Супер-Эго.
Иригарей задается вопросом: «Почему женское, истерическое Супер-Эго столь "жесткое" и "осуждающее"? Можно привести несколько причин…» Одна «из них, перекликающаяся с некоторыми другими:
Любые попытки изучения формирования Эго-идеала, Супер-Эго и психических репрезентаций в развитии женщины, которая пережила в детстве инцест, оказываются либо трудноразрешимой, либо бесперспективной задачей. В их истории обычно обнаруживается отрешенная или депрессивная мать, которая присутствовала, но оставалась безучастной, а также ненадежный, нуждающийся, требовательный, грубый и сексуально озабоченный отец. В такой ситуации девочка, для которой невозможно оплакивание потери, лишается материнской заботы и постоянной любви, и, кроме того, в семейной динамике используются маниакальные защиты, которые помогают справиться с «неспособностью матери выполнять свои обязанности». Она чувствует, что такая отцовская фигура «принуждает» ее занять место матери в семье, чтобы поддержать ее стабильность. Таким образом, те, кто должны были оказать влияние на формирование ее Эго и Супер-Эго, вынудили ее поменяться ролями и лишили возможности противостоять подобному давлению со стороны отцовской фигуры. Она стала матерью своей матери и женой/любовницей своего отца со всеми вытекающими отсюда пагубными последствиями. Поэтому ее Эго, Эго-идеал, Супер-Эго и Ид спутываются между собой и страдают от нехватки какой-либо внешней и внутренней системы координат.