Эстела Уэллдон – Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства (страница 33)

Правонарушители ведут свое существование, указывая окружающим на их проблемы. У них всегда наготове нравоучительные рассуждения, ибо «антисоциальные наклонности характеризуются фактором, который придает важность внешней среде», — как писал Винникотт; он также считал, что «в антисоциальных наклонностях заключена надежда» (Winnicott 1956, р. 309). Хотя мы признаем, что подобные «противоправные» действия этих женщин часто, по меньшей мере частично, возникают в результате их эмоциональной депривации, а иногда они вовлекаются в это занятие с надеждой на чудо, окружающие не в силах прекратить указывать на их проблемы.

Это можно отнести к случаю двадцативосьмилетней женщины, которая в момент нашего знакомства много лет назад выглядела на все шестьдесят. Ее направили на судебно-психиатрическую экспертизу из-за нескольких обвинений в приставании к мужчинам на улице. Форма проституции, которой она занималась, представляла собой крайнюю степень самоуничижительного и подавляющего отношения к себе: она делала минет за пятьдесят пенни[13] в парке рядом со своим домом. Из записки о социальном расследовании я узнала, что эта женщина неоднократно представала перед судом по обвинению в проституции, а также, что каждый раз, когда она была в подавленном настроении, она либо возвращалась к занятию проституцией, либо сбегала. Материально-бытовые условия, в которых она жила, были «ужасающими». Она была замужем за мужчиной старше нее на двадцать девять лет. Он однажды подобрал ее на улице и пообещал приглядывать, однако на поверку оказался бездомным, видевшем в этом возможность немного подзаработать и обрести товарища по несчастью. Моя пациентка появилась на свет, когда ее матери было семнадцать лет. Ее отдали бабушке по материнской линии, которая была очень предана ей. Своего отца она так и не видела. Ее побеги из дома и любовь к бабушке отмечалась несколько раз в результатах социального расследования.

У этой женщины было двенадцать выкидышей, и она считала себя недостойной материнства. На самом деле ей казалось, что она вообще ничего не достойна, даже судебно-психиатрической экспертизы. Когда она впервые пришла ко мне, то выглядела очень сдержанной, настороженной и неуверенной. С багровым лицом она села на край кресла, начала сильно потеть, у нее тряслись руки и ноги. Ее первыми словами были: «Послушайте, доктор. Такое больше не повторится. Не хочу тратить ваше время. Уверена, что есть много других людей, у которых есть реальные проблемы». Она выглядела как беззубая старуха. (Самоуничижение, которое мы позже проработали, наложило отпечаток на ее внешность.) Затем она пробурчала что-то вроде: «Мне очень стыдно за себя. Я так больше не буду». Очевидно, это было сказано исключительно ради интервьюера: она была готова подчиниться «закону» и ожидала осуждения, рассчитывая при этом не на искреннее понимание, а лишь на незначительное признание ее «противоправных» действий.

Я хотела бы продолжить обсуждение этой важной особенности, которая наблюдается у женщин, совершивших правонарушения, и уделить особое внимание внутреннему миру женщин, которые на определенном этапе жизни занимались проституцией. Будучи проститутками, эти женщины не воспринимают себя цельными — я даже не говорю сексуальными — существами. Их самооценка очень низка, они чувствуют себя подавленными и используют проекцию, а также расщепление в качестве защитных механизмов. Их крайне презрительное отношение к обществу («мне плевать на них») прикрывает громадную проекцию их собственного пренебрежения к себе. Вдобавок они подвергаются гонениям, сталкиваются с презрением, изоляцией и в итоге оказываются под арестом. Поскольку они очень сильно нуждаются в сильной реакции извне, внешний мир кажется им чем-то навязанным. Вне зависимости от того, будет ли эта реакция негативной или жесткой, в повседневной жизни она обеспечивает их нарциссической поддержкой, которую они не находят в себе.

Независимо от того, сколько времени, физических сил и эмоционального участия требуют от нас большинство профессий, они позволяют нам отделять общественную жизнь от частной. Близость, которую мы находим в последней, дает нам возможность восполнять физические и психические ресурсы. У женщин, занимающихся проституцией, не только отсутствует такая возможность, более того, у них все происходит наоборот. Эту сторону их непростой жизни легко заметить, когда они предстают перед судом, где их частная жизнь становится достоянием общественности. Поскольку их профессия связана с тем, что они предлагают клиентам удовлетворение весьма интимного характера, их собственные личные потребности должны игнорироваться. Все частное должно стать общественным — в этом и заключается суть данного конфликта. Некоторые женщины бессознательно надеются, что, как только их проблемы признают и выведут из тени, они получат помощь, но этого обычно не случается.

Грюнберже описывает нарциссизм как самостоятельное влечение, состоящее из двух элементов: «жизнеутверждающего, любви к себе, и смертоносного», «который может вылиться в психические или психосоматические изменения, а в серьезных случаях привести к смерти». Она не связывает этот «смертоносный» элемент с мазохизмом, поскольку рассматривает его как относительно продвинутый уровень объектных отношений, а значит, он отличается от нарциссизма. По ее мнению, «смертоносный» элемент наделен такими качествами, как «овладение объектом, агрессия, всемогущество» (Grunberger 1979, р. 71-72). Я считаю, что женщины, занимающие проституцией, ищут не «жизнеутверждающего», а «смертоносного» элемента нарциссизма. Безусловно, они не стремятся к созданию объектных отношений, поскольку таковые вовсе не существуют в их профессиональном мире. Как напоминает Оланье (Aulagnier 1966), при перверсии происходит обесценивание нарциссического удовольствия: чем больше оно ассоциируется с грязью, разложением, болью и позором, тем больше напоминает мученический венец, аннуляцию нарциссизма. По ее словам, «первертная женщина, которая "зашла слишком далеко" в своих эротических играх, скорее всего, скажет, что она сделала это «чтобы доставить удовольствие», выставляя свое удовольствие как что-то вроде самоотдачи, жертву, принесенную богу удовольствия» (Aulagnier 1966, р. 75).

Люди, которые содержат публичные дома и подобные им заведения, по-видимому, довольно неплохо «разбираются» в перипетиях этого нарциссического обесценивания и беспрестанно говорят «девочкам», насколько те особенны и бесподобны. Они даже заставляют их соревноваться между собой за количество обслуженных за ночь «клиентов». Женщины неизбежно попадают в эту ловушку. Вместе с тем это дает им возможность почувствовать себя «живыми», возбужденными и сильными. Как следствие, бизнес владельца процветает, а женщины начинают чувствовать себя одураченными потом, когда признаются себе в этом. Все возвращается на круги своя, если не к худшему: даже заработанные ими деньги обесценены и выброшены, иногда в буквальном смысле. В течение многих лет своей клинической работы я слышала от женщин, принадлежавших к разным слоям общества, фантазии о проституции. Я обследовала женщин, которые после предъявления им обвинений в приставании к мужчинам на улице, с неохотой приходили на судебно-психиатрическую экспертизу. Я работала с женщинами, которые по своей воле приходили на психотерапию и которые раньше, в определенный момент, занимались проституцией. Другие обращались ко мне, когда еще «работали». Однако все эти женщины были похожи в одном: у них не было возможности обсуждать с клиентами свою личную жизнь. Например, они не могли поделиться своей печалью, вызванной старением, поскольку характер сделки обязывал их демонстрировать жизнерадостность и молодость.

Много раз я слышала от женщин среднего возраста, занимавшихся проституцией, что они вынуждены скрывать признаки старения, поскольку это невольно лишит их источника дохода. (Убытки иного рода признавать было гораздо труднее.) Как сказала одна моя сорокадвухлетняя пациентка: «Раз я выгляжу как старая кошелка, мне придется выйти из игры, чтобы не заниматься дальше всякими извращениями». Это все, что остается женщине, которая продолжает работать проституткой до средних лет — возраста, когда она нуждается в утешении сильнее, чем раньше. Ее биологические часы снова работают на максимуме.

Психоаналитики часто спорят, бывают ли у женщин перверсии. Почему так происходит, что проституция больше распространена среди женщин, чем среди мужчин? Я считаю, что женскую проституцию можно рассматривать как женскую перверсию. На мой взгляд, большинство моих пациенток, занимавшихся проституцией, испытывали ужасную пустоту. Когда это становилось невыносимым, а они оказывались в подавленном состоянии, они прибегали к проституции. Она давала им ощущение эйфории, которое на короткое время повышало их самоуважение, поскольку поддерживало их «ложное Я», а затем сразу сменялось ощущением ничтожности и покинутости.

Становясь проститутками, некоторые женщины выбирают особый и первертный путь, такой же как и некоторые мужчины. Это напоминает классическое определение перверсии, при которой пародируются близкие отношения. Психика женщины устроена в некотором роде первертно, и в ней можно обнаружить разнообразные символические процессы. Она жестка, напориста и мстительна. Эта месть, которая внешне направлена против социально-экономического подчинения и мужского мира, на самом деле относится к матери. Ее желание мести является также желанием управлять, осознанно контролировать и бессознательно принижать себя и свою гендерную принадлежность. Как и первертный мужчина, она воодушевляется, когда находится рядом с очередным клиентом, но депрессия и отчаяние уже поджидают ее. Этот бессознательный процесс, при котором она использует отрицание, расщепление, деперсонализацию и дереализацию для того, чтобы избежать переживания психической боли. Принято считать, что женщина чувствуется себя униженной и настолько подавлена, что она пребывает в фантазиях о мести мужчинам. На самом же деле она презирает себя и свою гендерную принадлежность, и в этом отношении она идентифицируется со своими клиентами-мужчинами.