Эсмира Исмаилова – Тайны Стамбула: любовь и рецепты старого города (страница 81)
– А как же пастис?[396] – И как только я позабыла о сладковатом привкусе анисового ликера, который впервые попробовала за крохотным столиком в кафе у самой Сены.
– Пастис?! – удивленно произнесла Од. – Но это совершенно другое… Ведь мы не сравниваем Бюш-де-Шевр с Фурм-д’Амбером…
При всей любви к французским сырам я едва ли могла понять, о каких из них шла речь: отличить Камамбер от Рокфора мне было под силу, но добавьте к ним кусочек ароматного Бри – и я уже вряд ли могла бы распознать оттенки плесени и тонкие нотки послевкусия.
Од была одной из тех самых иностранок, которые приезжали в Стамбул за впечатлениями. Как и ее многочисленные предки, обивавшие когда-то пороги константинопольских дворцов в поисках экзотической изюминки, которую можно было бы включить в трактат о восточных гаремах, в список ингредиентов османских блюд или видов утех избалованных женщинами шазхаде, Од старалась обнаружить секрет местной жизни, чтобы, вернувшись в Париж, щегольнуть перед подругами эксклюзивными знаниями о восточном быте.
– Я журналист, всю жизнь писала статьи для домохозяек. Знаешь, как создать уют в доме? Приготовить ужин за час до прихода свекрови? Организовать пикник за три минуты? Убрать в квартире играючи и соблазнить мужа, когда у тебя пятеро детей и няня в отпуске? Я легко отвечу на все эти вопросы, потому что по сто раз отвечала на них. И главное то, что все, о чем я писала, полная ерунда.
Од снова скроила смешную гримасу – на этот раз она выдавала в ней маленькую девочку, которая провинилась и боится признаться в этом строгой маме.
– Год назад мне заказали статью «Как влюбить в себя мужа после двадцати лет брака?» Я написала огромный трактат, а ровно через день после публикации мой Анри ушел. – Она тихонько засопела носом, и на нас начали поглядывать с соседнего столика. Одна из стамбулок налила стаканчик ракы и поднесла его Од:
– Iç biraz, sakinleştirir[397]. – И она по-свойски улыбнулась, как будто была давнишней знакомой.
Од, несколько минут назад морщившаяся от одного только вида турецкой анисовки, выпила стаканчик залпом и тут же улыбнулась.
– Мерси, – всхлипнув, сказала она, а я подумала, как здорово, что «мерси» – не только французское слово. Совершенно независимо оно существует и в турецком языке, придавая ему столько романтики и парижского флера, что и передать невозможно.
Мы вышли из кафе и побрели вверх по улице Мешрутиет, мимо старинного особняка венецианского композитора Доницетти[398] времен Османской империи. Он посвятил двадцать восемь лет жизни служению чужой империи, которая, по его словам, стала ему родной. Сегодня прах великого музыканта, написавшего десятки военных маршей и гимн великой империи, покоится в мраморной крипте Нотр-Дам-де-Сион[399], недалеко от моего дома. Каждый раз, проходя мимо, я испытываю неимоверное желание заглянуть, но всегда останавливаю себя от этой невеселой затеи, за которой непременно последуют часы раздумий и прослушивания незамысловатой музыки композитора, под нежные пассажи которой принимались серьезные решения султаном Абдул-Меджидом Первым. Один из таких парафраз исполнял сам Ференц Лист, прибывший в Стамбул с концертом и немедленно покоривший публику виртуозной игрой на фортепиано. Вероятно, он гостил в этом самом особняке, мимо которого мы медленно прогуливаемся с новой подругой. Я болтаю без умолку, рассказывая о местных достопримечательностях и известных жильцах прекрасных неоклассических зданий, взмывающих к небу стройными колоннами и упирающихся в него резными портиками. Унылые кариатиды обреченно глядят на нас с высоты своих постаментов и поражаются беспечности или даже чудаковатости женщин двадцать первого века.
Недалеко от церкви Святой Марии Драперис[400], основанной в шестнадцатом веке, расположился с переносным лотком низкорослый торговец овощами. Солнце припекло его безволосую голову, и он, прячась под портиком у соборных ворот, едва слышно подзывает не замечающих его прохожих.
– Enginar, efendim, – уважительно обращается он к нам, едва заметным жестом утомленного человека указывая на груду мясистых стеблей с гигантскими шишками на концах. Я киваю, соглашаясь купить, но только немного позже: сейчас нужно показать Од любимую лестницу, ведущую прямо от улицы Истикляль ко входу в церковь. На ее бесчисленных ступенях у каждого кружится голова: то ли от чрезмерной крутости, то ли от осознания времени – долгих столетий, полировавших неудобные ступени кожаными подошвами преданных левантийцев[401], считавших Богородицу главной заступницей на чужой земле. Осторожно ступая по мраморному полу внутреннего дворика, мы отчетливо слышим монотонные голоса монахов-францисканцев, ведущих службу на итальянском.
– Да нет же, это испанский, – исправляет меня Од со знанием дела, и я верю ей, полагаясь на тонкий слух и знание столь близких к ее родному языков.
Мы быстро уходим, так что я едва успеваю захватить глазом образ Святой: над самым входом, распростерши руки, Мария в алых одеждах парит в невесомости, создавая невероятное ощущение легкости. Еще бы взглянуть на часы, спрятанные в сводчатом окне слева от дверей: говорят, если кто-то заметит движение стрелки, обретет благословение. Сказка, конечно, но разве можно не попытаться? Однако Од настойчиво выдворяет меня из мира безмолвия и смирения.
Мы снова оказываемся на шумном проспекте Истикляль, звенящем всеми голосами мира на свой манер: от тихого шепота арабской женщины в чаршафе[402] до резких фраз немецкого туриста, спорящего с услужливым гидом в ярком узбекском чапане[403], абсолютно не идущем стамбульским улицам. На что только не идут находчивые экскурсоводы ради привлечения доверчивых ябанджи, мечтающих открыть тайну едва ли не самого скрытного города за каких-то три дня и пару тысяч потертых лир, выменянных у бесчестного валютчика по заниженному курсу.
Приезжие в Стамбуле выглядят жалко и потерянно: гигантский город подавляет их тревожной энергетикой, к которой давно привык каждый рожденный здесь горожанин.
Неопытный новичок, попав в сети великолепного города, оставит здесь немало сил, прежде чем выберется, усталый и опустошенный. И только поднявшись в самолете и сделав размашистый круг над безразличным Босфором, он снова обретет себя и ощутит ни с чем не сравнимое желание вернуться снова.
Об этом стоило хорошенько подумать и, возможно, даже поделиться соображениями с пессимистичной Од, выбравшей Стамбул в качестве терапии после расставания с мужем.
– Поживу годик-другой, а там посмотрим, – призналась она после стакана ракы, и теперь я постоянно думала о ее решении: не ошиблась ли? Почему не Рим, пышущий необузданным темпераментом и не менее богатым культурным наследием? Почему не Бали, куда отправляются зализывать душевные раны и искать себя в омуте прошлой жизни? Как могло молодой женщине прийти в голову приехать избавляться от тоски в город, который сам погряз в ней настолько, что вот уже не одно столетие не может привести себя в чувство и навести хотя бы косметический марафет на искореженных выбоинами мостовых и изуродованных дырами фасадах…
– Я отведу тебя сейчас в одно место, в котором мне по-настоящему хорошо. Это недалеко, – заявила Од, и мы уже почти бросились перебегать пешеходную улицу, как вдруг я вспомнила о бедном торговце под стенами собора. Оставив подругу, я быстро сунула ему двадцать лир, получив взамен букет роскошного энгинара, который в это время года зелеными горами возвышался на прилавках базаров. Оттуда прямиком прекрасный цветок попадал на тесные кухни стамбульских квартир, где опытные хозяйки готовили из него такие блюда, о которых я ни разу не читала ни в одной кулинарной книге.
– Артишоки? – поморщилась Од, завидев меня со свертком гигантских соцветий. – Мы идем во дворец, а ты с овощами, – пробурчала она, но я почти ее не слышала из-за проезжавшего мимо исторического трамвайчика. Он трезвонил что было силы, распугивая неповоротливых прохожих, заполонивших пути. Двое босоногих чумазых мальчишек, болтаясь на задней подножке, со счастливыми лицами безбилетников промчались мимо.
– И куда смотрят их матери?! – с негодованием погрозила пальцем им вслед Од.
– У их матерей нет няни, как у тебя, – решила я вернуть ее на землю, однако лишь получила строгую гримасу неодобрения. Отсутствие чувства юмора всегда настораживает, но не стану ведь я сейчас об этом говорить. Вначале нужно посмотреть, что за место собирается показать своенравная Од, а после я познакомлю ее с соседкой Эмель, которая в считаные минуты объяснит, где нужно оставлять «свой самовар» при пересечении границы Турции – на таможне! Именно это она сказала мне при первой встрече, и тогда я решила обзавестись стамбульским «самоваром», дабы не раздражать никого в этом городе своей исключительностью и личным мнением, до которых здесь никому нет никакого дела.
Бледный палаццо, созданный сто пятьдесят лет назад итальянскими архитекторами, скромно выглядывал из недавно приодевшихся в зеленую листву деревьев. Гигантские мраморные глыбы, украшающие фасад здания, привезены когда-то из Апуанских Альп специальными тяжеловесными судами. Прибытие их из Средиземноморья в Золотой Рог было событием, в красках описываемым на страницах местных газет «Meschveret» или «Wakit»[404]: на разгрузку сбегалась местная шпана, съезжался свет Константинополя, чтобы оценить белизну и чистоту каррарского мрамора, равных которому не было во всем мире.