Эшли Уинстед – Мне снится нож в моих руках (страница 63)

Я вертелась в поисках прохода мимо них, но они окружили меня, не давая выйти. О, господи, я никогда отсюда не выберусь. Так и буду поймана здесь, во власти любопытных вопрошающих. Я отшатнулась назад, схватившись за бок.

Послышался заглушающий журналистов рёв двигателя. Будто мираж, через парковку на мотоцикле влетел Куп, заставив репортёров разбежаться с пути. Он остановился прямо передо мной и откинул щиток шлема.

– Залезай.

На то, чтобы мой мозг отмёрз, потребовалось мгновение – и тогда я побежала и запрыгнула на заднее сиденье мотоцикла, вцепившись в брошенный мне шлем. Он завёл двигатель и развернул нас. Сквозь шум я скорее видела, чем слышала, как репортёры, раскрыв рты, кричали нам вслед, когда мы рванули с места.

Резко ускорившись, мы вылетели с парковки и помчались по улицам, пролетая мимо кафешек, в которых я когда-то занималась, двориков баров, в которых мы выпивали по ведру пива, зелёным улицам, по которым я ходила миллион раз. Мы проехали мимо Ист-Хауза, где всё началось, и Бишоп-Холла, где всё закончилось, промчались мимо расплывшейся перед глазами Арки Основателей. И вот мы и правда оказались на свободе, подальше от города, там, где улицы были более пустыми, широкими и деревенскими. Ветер трепал мои волосы и леденил кожу, но мне было всё равно. Мы сбежали.

Спустя десять минут дороги через фермы Куп замедлился и остановился возле рощицы деревьев. За дни, проведённые мной в больнице, Уинстон-Салем загорелся яркими цветами. Деревья, возле которых Куп припарковался, роняли красно-коричневые и жжёно-оранжевые по краям листья.

Он поставил мотоцикл на подножку, перекинул через него свою длинную ногу и потянул за шлем, выпустив на свободу локоны тёмных волос. Я сделала то же самое; у меня свело живот. Несмотря на прохладный воздух, у меня на шее выступил пот. Что он скажет? С чего мне начать?

Куп бросил свой шлем на землю и пошёл к деревьям; под его ногами хрустели листья. Я пошла за ним. Когда он наконец остановился, облокотившись спиной о дерево, и повернулся ко мне, я почувствовала каждый разделяющий нас дюйм воздуха.

Он убрал волосы со лба.

– Больше никаких наручников.

– Я слышала, что это тебя мне надо благодарить.

– Помнишь, как в колледже ты мне сказала, что мне никогда не стать юристом, потому что я – чересчур преступник? Не потратить ли нам минутку на то, чтобы проникнуться иронией?

Я скрестила руки на груди.

– Твой юмор, как всегда, чрезвычайно ко времени.

– Это я умею.

– У тебя снова есть мотоцикл.

Он пожал плечами.

– Я взял его напрокат. Не знаю, возвращение сюда пробудило во мне ностальгию. – Он поднял глаза, когда я этого не ожидала, и яркость его глаз

– Я в порядке. – Я сделала шаг вперёд и потянулась к месту на груди Купа, где Минт его порезал, но остановилась прежде, чем дотронулась. – Ты?

Куп положил свою руку на мою и прижал их обе к своей груди. Его футболка под моими пальцами была холодной. – Всего лишь царапина.

Я убрала руку. Я должна была спросить, даже если какая-то часть меня боялась ответа:

– Что происходит с Каро?

Я знала, что сейчас последует: «Мы помирились, она сейчас в гостинице, ждёт пока я попрощаюсь», – или: «Я отдал себя ей на милость, и она меня простила», – или: «Она дома, в Гринвилле, планирует нашу свадьбу, а я просто заканчиваю с делами».

Я закрыла глаза.

– Ты её слышала. Она больше никогда не хочет иметь с Ист-Хаузской семёркой ничего общего. Она уехала из больницы прямо к своим родителям.

Я от удивления открыла глаза.

– Я знаю, что она ненавидит нас – но тебя?

Глаза Купа дали мне ответ до того, как он закрыл руками лицо.

– Я крупно облажался.

– Это неправда. – Я подошла поближе. – Это я всё испортила тем, что сказала в Блэквеле. Я не могу передать, как мне жаль. Это было эгоистично. Обещаю, я с ней поговорю. Скажу, что это не взаимно. Ты тоже можешь ей это сказать.

Куп опустил руки.

– Я с ней уже поговорил.

Поднялся прохладный ветерок, растрепав мне волосы. Я обернула руки вокруг туловища.

– Но тогда… Тебе ещё нужно, чтобы я всё исправила?

По какой-то причине это Купа разозлило. Он отошёл от дерева, создавая между нами дистанцию.

– Знаешь, только потому что ты стала мученицей за Эрика, ещё не значит, что ты теперь какой-то великий герой.

Я раскрыла рот.

– Я этого не говорила. Я не герой.

– Совершенно верно, не герой. – Куп походил туда-сюда, потом остановился. Он пристально посмотрел на меня. – Я знаю тебя с восемнадцати лет. Следил за тобой внимательнее, чем кто бы то ни было. Хочешь знать, что я думаю?

Я потрясла головой, но он продолжил.

– Ты – нарциссистка. Ты всегда была тщеславной, мелочной и эгоцентричной. У тебя серьёзные тараканы по поводу отца и нездоровая история бойфрендов – включая, наиболее примечательно, меня самого. Ты всегда выбираешь самый безопасный путь, потому что тебе страшно. В доказательство – твоя дурацкая работа в корпорации. Ты так сильно стараешься сделать всё идеально, потому что ты убеждена, что только так ты заслужишь – чего? Любви? Даже жизни? И по мнению всего мира, ты вытолкнула из окна моего соседа из колледжа и убила его. По крайней мере, ты взяла вину на себя, по причинам, которых я честно не понимаю.

Может быть, дело было в возвращении сюда, в Уинстон-Салем, возвращении к старым привычкам; может быть в стрессе, а может быть я всегда так реагировала на неудобную правду Купа. Я, не задумываясь, толкнула его. Он отшатнулся.

– Поздравляю, – сказала я. – Ты умудрился побить свой прошлый рекорд. Теперь вот это – худшее, что мне кто-либо когда-либо говорил. Если ты меня так ненавидишь, что ты…

Куп схватил меня за плечи.

– Дай мне закончить. Я понимаю. Ты жаждешь. Ты хочешь так сильно, что до боли. Ты сделаешь что угодно, чтобы их заполучить.

– Куп…

– И я тебя за это люблю, понимаешь? Всегда любил. Один взгляд на тебя на первом курсе, и я был обречён. Я знаю, что это неправильно из-за Каро. Но это вообще всегда было неправильно, по той или иной причине. Никогда не было подходящего времени. И боже мой, сейчас время самое неподходящее. Но я больше не могу скрывать правду. Поступи неправильно вместе со мной, Джесс. Я обещаю, я сделаю тебя счастливой. Я буду любить тебя всю свою жизнь. Я всё равно буду тебя любить, я давно уже это принял. Но пожалуйста. Делай это со мной.

И вот он снова, радикальный выбор: быть хорошей или счастливой. Слава богу, что у меня был ещё один шанс сделать всё правильно.

Я поцеловала его, вложив в поцелуй десять лет вожделения; запустив пальцы в его густые волосы; я столько раз смотрела, как он их засовывает за ухо, приводит в порядок и причёсывает, не имея возможности дотронуться. Он поднял меня и подошёл к дереву. Я обернула ноги вокруг его пояса и положила ладонь ему на подбородок. На этот раз это я была голодной, это мне было невозможно оказаться достаточно близко.

Я отстранилась.

– Я люблю тебя. Я любила тебя в Миртл Бич, и в тот день, когда я нашла тебя в Блэквеле, и на выпускном, когда сказала тебе «нет». И я люблю тебя с тех пор.

– Я знаю, – сказал Куп и снова меня поцеловал. – Давай, – он поставил меня обратно на землю. – Поехали.

– Куда?

– Я не знаю. Я просто хочу быть свободным с тобой в этом городе. Я так об этом мечтал.

Мы подошли к мотоциклу, я уселась на сиденье позади него и обняла его руками за пояс.

– Мне твои мечты нравятся больше, чем мои.

Двигатель взвыл и мы тронулись, полетев по дороге, вдоль которой не было ничего, кроме ферм, горящих золотом деревьев и голубого неба впереди нас; красота Северной Каролина наполнила меня ощущением, что я дома. Я оглянулась. Блэквельскую башню всё ещё было видно вдалеке. Но мы летели прочь, и она делалась всё меньше.

Теперь я была в безопасности. Одна с Купом, а он меня любит. Поэтому я прижалась щекой к его спине и закрыла глаза, позволяя себе вспомнить последний кусочек паззла, последнюю часть истории. Вспомнить, чтобы отпустить.

Я почти могла вступить ногами в ту ночь, тот поздний час, когда я сбежала из квартиры Купа. Я отчаянно хотела попасть домой. Всё ещё в шоке от признания о своём отце, о Гарварде, о Гарви; от того, как взорвался Куп, крича: «Сделай что-нибудь, чёрт возьми, Джессика, ему это не может сойти с рук». Всё, чего я хотела – это не дать этой ночи принести ещё больше вреда; остановить её.

Бишоп-Холл был, к счастью, пуст: то ли потому все были на балу влюблённых, то ли просто из-за дня Святого Валентина. В лифте я уткнулась в угол, позволив стенам меня держать, а потом, когда двери со звоном раскрылись, вывалилась в коридор и в сторону моей квартиры. Там было темно – глаз выколи. Я споткнулась обо что-то в гостиной, выругалась, потом открыла дверь в свою комнату и, хромая, бросилась к кровати. Если мне повезёт, я не проснусь до тех пор, пока не пройдёт целый век, и я смогу попытать удачу с совершенно новыми людьми.

Я потянулась за одеялом, а потом замерла. Там, в тонком луче лунного света, было сюрреалистическое зрелище: рваные светлые волосы, липкие и красные, разбросанные по белым простыням. На секунду я ошалела. А потом моё сердце расколол страх. Я потянула за занавеску, чтобы впустить в комнату больше света.

И завизжала.

Хезер. На моей кровати, повсюду кровь.

Я отшатнулась назад, чувствуя, как мои ноги ударяются о её пустую кровать. Я упала и уставилась на неё, всё ещё прижимая к груди папку из отдела работы со студентами, в которой объявлялось о её победе. Не в силах шевельнуться, я широко раскрыла рот, как будто в молчаливом крике. Я не могла заставить пошевелиться ни единую мышцу, не могла даже думать. Я сидела, смотрела, чувствуя странный холод, будто мои конечности оказались заморожены в кусках льда.