Эшли Энн Дьюал – Домой Не По Пути (ЛП) (страница 7)

— Сразу по сердцу метишь, Реган, — усмехается Кори, — учтите, она дерется, если кто-то обижает ее любимых авторов.

— Мы не из пугливых, — ворчит Тэмзи. — Книги, кстати, не только читать можно. Их можно жечь, складывать в красивые рядки на полках, выставлять в алфавитном порядке.

— Скорее всего, именно этим сейчас люди и занимаются, потому что гораздо легче накупить книг для красоты в комнате, чем для красоты в душе.

— Красоту в душе трудно заметить, — продолжает девушка с красными волосами.

— Знаешь что… — выдыхаю я. — Ты не прошла тест, Тэмзи.

— О, какая жалость.

— "Потерянный рай" Джона Милтона, — говорит Кори, — ну, ты и так знала.

— Скука! Ты старый, как сидения в этой машине! — Смеется Уильям.

— Как мои джинсовые шорты, — добавляет Тэмзи Пол.

— Как мир, — заключает Джесси.

Я подмигиваю другу. "Потерянный рай" — поэма не из легких, и осилить ее сможет только тот, кто ценит литературу.

— Я люблю стихи, это странно, да? Но я люблю. — Говорит Джесси Бонд. Он не знает, куда деть свои руки и в итоге сводит их на груди. — В стихах больше драмы, чем в прозе.

— Думаешь?

— Короткие предложения, сказанные в мелодике, связанные по смыслу, скованные не просто единым контекстом, но и музыкой. Стихи пишут единицы, а прозу — тысячи.

— Но не всю прозу можно читать, — я пожимаю плечами. Мне нравится, что мы вдруг обсуждаем книги, а не вырез на груди Тэмзи Пол, который такой смелый, что в нем можно было бы запросто утонуть, как в море. — Ох, иногда возникает ощущение, что ты не книгу читаешь, а обмазываешь себя грязью; ну, или выливаешь себе на башку малиновый сироп.

— Не любишь любовные романы? — Уилл протягивает мне сигарету, но я покачиваю головой. Тогда он вновь затягивается. — А на вид вроде девчонка.

— Я не верю им.

— Девчонкам?

— Любовным романам.

— Почему же?

— Потому что в жизни все иначе. В жизни люди вырастают и превращаются в тех, кто разрушает все; кто пьет, не прозябая; кто распускает руки и воняет, как кусок дерьма.

Я почему-то вспоминаю о маме. Знала ли она, с кем водится? По кому слезы льет? А Натан Баумгартен, наверняка, был симпатичным парнем. Правда, потом он превратился в похотливое, смердящее животное, сосущее из нее кровь; раздирающее в клочья ее глотку. Она ведь любила его; она, возможно, до сих пор его любит. Но кому нужна такая любовь? Больная и ненормальная. К человеку, для которого в принципе ничто не имеет значения. Зачем любить? Где заветный счастливый конец? Все это полная чушь.

— А у тебя есть любимая книга, Уилл? — Спрашиваю, встряхнув волосами. Мне вдруг кажется, что мы молчим слишком долго. Парень не смотрит на меня. Не оборачивается. Я не знаю, почему он вдруг затих и придвигаюсь к нему ближе, едва не упираясь коленями в его локоть. — Так что? Умеет ли читать Уильям Гудмен?

— Да, этому меня научили еще в школе.

— Недостаточно знать, как выглядят буквы, чтобы читать книги по-настоящему.

— А эта тема — твоя любимая, верно?

— Без книг было бы трудно. Они спасают.

— Но не любовные романы. Странная ты.

— Чтобы читать о любви, в нее нужно верить.

— А ты не веришь.

— А я — нет.

— Но ты спокойно воспринимаешь Толкиена, правильно я понимаю? Несмотря на то, что все его персонажи написаны под действием сильнейших антидепрессантов.

— Фантастику не нужно принимать за правду. Это выдумка. А любовь — вроде бы как реальное чувство. Во всяком случае, нас пытаются в этом убедить. Терпеть не могу, когда мне вешают лапшу на уши.

— Любовь — отстой, — внезапно заключает Тэмзи. Я уже и забыла о ее существовании, но девушка напоминает о себе, вновь водрузив ноги на приборную панель. — Давайте уже сменим тему, окей? Иначе я блевану.

— Как скажешь, Тэмми. Но что насчет тебя? — Уилл смотрит мне в глаза через зеркало заднего виденья. Его радужка переливается и кажется мне сверкающей, как море поздним августом: яркое, будто луной освещенное. Биолюминесценция.

— А что насчет меня?

— Какая твоя любимая книга?

— Ты о своей ни слова не сказал.

— Я просто таинственный.

— Тогда и я сохраню название в тайне.

— Какая же ты таинственная, ты обычная, птенчик. Только имя у тебя дурацкое. А так ничего примечательного. В любовь ты не веришь, потому что не встретила ее еще, но как только встретишь, прыгнешь в нее с головой, да еще и разобьешься.

Мне неприятно слышать его слова, потому я приближаюсь к нему еще ближе.

— А курить, как паровоз, бросать умные фразочки направо и налево — ново? О таких парнях, как ты, написаны сотни книг, Уилл. И если и есть в тебе тайна, то лишь в том — в какой именно момент ты расколешься и окажешься ранимым мальчиком.

— И, конечно, расколоть меня должна девушка. Верно?

— Именно. Я, может, и прыгну с утеса. Но только после того, как ты потонешь в море из собственных сопель.

— Похоже на пари, — подвывает с переднего сидения Тэмзи и улыбается, кося на меня свои огромные глазищи. Она оборачивается. — На что будем спорить?

— Что? — Прижимаюсь к Кори и недоуменно покачиваю головой. — Какое еще пари?

— Уиллу любовь не нужна, а ты в нее не веришь. Но вы оба утверждаете, что, рано или поздно, у вас снесет крышу, да так, что мама дорогая.

— Я не понимаю…

— У нас есть недели две или три. Потом мы расстанемся и больше никогда друг друга не увидим. Так вот, — Пол выхватывает сигарету из руки Уилла и затягивается так глубоко, что у нее слезятся глаза, — на что будем спорить? На деньги?

— На книги. Я ей скажу название своей любимой книги, а она мне — своей.

Тэмми ворчит и плюется, а Джесси громко выдыхает.

— Это самое скучное пари в мире, Уилл, — причитает он, — давайте все-таки разбавим приз выпивкой или деньгами.

— Если эта девушка и потеряет голову от любви, ей будет чертовски паршиво. Такие, как она не любят, а страдают. Мы будем квиты.

— Идет, — говорю я, выпрямив в спину. Мои брови ползут домиком, и я оказываюсь к лицу Гудмена так близко, что замечаю крохотные веснушки на его носу. — Я согласна.

ГЛАВА 4.

Мы приезжаем в город с закатом. Озеро поблескивает, играясь с лучами вечернего солнца. Да, такое вот Эри — гигантское, синее пятно, обрамленное зелеными деревьями и придавленное маджентовым горизонтом, уходящим далеко в бордово-рыжую синеву неба.

Я перекатываюсь через Кори, открываю окно и вытаскиваю голову наружу, вдыхая влажный воздух. Мои волосы тут же запутываются и превращаются в непослушных змей, на подобии тех, что вились у мифической медузы, но я почему-то не обращаю внимания.

Иногда, кстати, полезно не обращать внимания. Например, на то, что я бросила дом и уехала с незнакомцами черт знает куда. Да, конечно, рядом со мной Кори Гудмен, мой лучший друг. Но остальные…. Во что я себя впутываю?

Ах, не важно.

Зажмуриваюсь и слушаю, как свистит ветер. Колеса несутся вдоль прямой дороги, мы тут одни такие — дикие и безумные. Вокруг тихо, словно все люди вымерли, и никто не помешает нам слиться со звуками шелестящих веток, скользящих маленьких волн.

Но внезапно воздух разрывается от оглушающего грохота. Распахиваю глаза и вижу самолет, раскинувшийся над моей головой, будто бы гигантская птица! Он скользит вдаль и исчезает где-то впереди, оставив после себя дымчатый след.

Мы приезжаем в аэропорт ровно в девять. Выходим из машины и становимся в одну линейку около правого крыла. Жужжат моторы, свистит ветер, и мигают, будто гирлянда, огоньки на посадочной полосе, а мы стоим и смотрим вперед, ожидая чего-то или кого-то; я понятия не имею, что происходит. Пытаюсь спросить и прыгаю от одного спутника или же соседа к другому, но на меня не реагируют, лишь отмахиваются. В конце концов, я без особого желания замолкаю, остановившись вплотную к машине, опираюсь спиной о дверь и искоса наблюдаю за своими попутчиками.

Джесси оказывается гораздо ниже, чем я представляла. А волосы в вечернем свете у него не просто светлые, а золотисто-желтые, как колосья в Техасе. Тэмзи Пол уж чересчур возбужденная. У нее трясутся колени, да и тело ее трясется, будто она жаждет чего-то так сильно, что сейчас взвалится на асфальт и начнет колотить по нему кулаками. Руки у нее в два раза больше моих, но талия — сплошной изгиб, как осиная, и зависть тут же пробирает меня до костей, ведь я скорее квадратная, пусть и худощавая, словно иссушенный лимон.

Кори нервничает, потому что, так же как и я, ни черта не понимает. Он смотрит то на меня, то на брата и постукивает носком кроссовок по асфальту, внутри, наверняка, танцуя и отжигая фламенко. И что-то мне подсказывает, что приключения не для всех лечение от скуки и недугов. Иногда волнение порождает эти недуги. Как, например, эта нервозность Кори Гудмена: мальчика, дышащего громче, чем жужжат самолеты при посадке. В этом его странном предубеждении, словно случится худшее из того, что с нами вообще может случиться, и заключается суть моего лучшего друга. Он не был бы Кори Гудменом, если бы не думал по сто раз прежде чем сказать что-то или сделать что-то; не был бы он Кори Гудменом, если бы не стеснялся и не боялся своих же мыслей. Умные люди — трусы, на самом-то деле. Они слишком много понимают, и оттого жизнь им видится не каруселью, а американскими горками, на которых катаешься не пристегнутый и обреченный. Я бы не узнала его, если бы он не тарабанил пальцами по карману своих джинс и не дергал носом, будто бы ему щекотно. Кори думает — как и все умные люди — и потому накручивает себя, словно прямо сейчас самолет не приземлится рядом с нами, а рухнет на землю, спикирует прямо на наши головы.