Эшли Энн Дьюал – Домой Не По Пути (ЛП) (страница 50)
Стаскиваю кроссовки. Бросаю рюкзак. Плетусь по коридору и чувствую этот запах, от которого глаза слезятся: запах бедности, сырости, алкоголя. Я вновь здесь. Я дома.
Прохожу на кухню. Мама помешивает салат, но, увидев меня, замирает. Ее пальцы выпускают ложку с глухим треском. Она ошеломленно смотрит на меня, пытается сказать что-то, но не может. На ее лице как всегда кричащие тени, в глазах полопавшиеся сосуды, помада на пол-лица. Она делает шаг вперед, делает шаг назад. Я тоже молчу. Подхожу к холодильнику, открываю дверцу и спрашиваю:
— Ты будешь что-нибудь?
— Я делаю салат. — Шепчет она. — Ты проголодалась?
— Немного. — Достаю пакет молока, яйца. — Что насчет омлета?
Она нерешительно кивает. Включаю плиту, связываю в пучок волосы. Мама стоит со мной рядом, помешивает салат, а плечи ее трясутся. Я зажмуриваюсь. Не могу. Все это не просто причиняет боль. Мне трудно даже дышать.
— Я хочу устроиться в кафе официанткой. С тобой. У Грэга есть вакансии?
— У него всегда есть вакансии. — Она порывисто смахивает слезы со щек.
— Хорошо. Я собираюсь накопить немного денег, чтобы уехать, мам.
— Уехать.
— Да.
— Опять?
— Опять. — Разбиваю яйца о край сковороды, и они шипят, распластавшись по маслу. Мама шмыгает носом. Помада у нее размазалась по подбородку. — Ты можешь поехать со мной, если хочешь. Например, в Бостон, в Вашингтон или Провиденс.
— Там у тебя никого нет.
— Начну все заново.
— Я не брошу отца.
— Почему? — Я перевожу взгляд на маму и сжимаю пальцы. — Почему ты не бросишь его? Мама, мы должны уехать.
— Ты должна уехать, — шепчет она, мешая салат, который уже давно готов. — Но не я.
Поджимаю губы и отворачиваюсь. Возможно, она права. Возможно, пришло время самостоятельно принимать решения и строить свою жизнь. Заново. С чистого листа.
Мы накладываем еду и расставляем ее на маленьком столе. Садимся друг напротив друга и молча едим, не говоря ни слова. Я внезапно вспоминаю о тех словах, что она мне сказала по телефону:
— Что с ним? — Хрипло спрашиваю я, наколов лист салата на вилку. Упрямо смотрю перед собой, не хочу поднимать подбородок.
— Он до сих пор в больнице.
— И долго он там пробудет?
— Не знаю. Ему плохо. — Мама отпивает воды и передергивает плечами. — Алкоголь. Он разрушил его. Разрушил всю его жизнь.
— Ну, а ты? — Я все-таки выпрямляюсь и стискиваю зубы. — Что насчет тебя?
— Реган…
— Ответь.
— Я стараюсь. — Шепчет она. Протягивает широкую ладонь, накрывает мои пальцы. Я не шевелюсь. Просто смотрю ей в глаза. — Люди меняются, когда хотят.
— А ты хочешь?
— Хочу.
— А отец?
— Боюсь, он слишком поздно задумался над этим. — Ее голубые глаза блестящие от слез. Видимо, с отцом дела совсем плохи. Внутри у меня становится так горячо, что тело передергивает. Боже, какая разница. Наплевать мне на отца. Наплевать! — Ты сходишь к нему? Сходишь?
— Что?
— Реган.
— Нет, — качаю головой, — ни за что. Нет.
— Пожалуйста, ему совсем плохо, слышишь? Он ведь твой папа. Он…
— Ты видела, что он сделал? Мам, как ты можешь защищать его? Как ты можешь его любить? У меня нет отца. А у тебя нет мужа. У нас есть существо, которое испортило нам жизнь. — Я отдергиваю руку и до боли стискиваю зубы. — Он все разрушил.
— Так и есть.
— Ты понимаешь это, и все равно просишь меня проведать его?
— Другой возможности у тебя не будет. Сейчас ты зла. А потом его не станет. Сейчас тебе кажется, что это не проблема. А потом…
— Что потом? — Взвываю я, ощутив, как глаза пылают. Я резко поднимаюсь и смотрю на мать, еле удерживая равновесие. — Что? Мы расстроимся, что никто не сворачивает нам руки? Расстроимся, что не приходится доводить его до дома? Вытирать его блевотину? Ты расстроишься, что он больше не заставит тебя орать на весь дом, когда я сижу за стеной и руками уши закрываю. Расстроишься, что больше не надо будет со спины набрасываться на него, когда он крушит квартиру, разбивает стекла, посуду, мебель. О чем ты?
— Реган, милая…
— Я убежала из-за него! Он виноват, он во всем виноват. В том, что я одна, что везде я вижу предателей и кретинов. Он сделал нас с тобой грязными, гнилыми, пустыми.
— Он был хорошим. — Шепчет она. — И когда-то он сжимал тебя за руку и обещал, что никогда не отпустит.
— Но что же случилось, мама?
— Жизнь случилась.
— Она со всеми случается. — Выплевываю я. — Но нужно быть сильнее. Нужно думать о близких, любить близких. Не делать им так больно.
— Он не смог. Он не такой, как ты.
— Да. Мы с ним совсем не похожи.
— Поэтому ты и должна простить его. Потому что ты совсем на него не похожа.
Неожиданно я смеюсь. Что за глупое оправдание, черт подери? Простить его, потому что я лучше? Потому что у меня есть совесть, чувства. Потому что я живой человек, и мне бывает больно. Потому простить?
— Врачи дают ему месяц. — Хрипит мама, нервно отбросив волосы. — Тебе решать.
Я смахиваю со щек слезы и плетусь к себе в комнату. Меня трясет от безысходности, замкнутого круга. Что же творится? Что происходит? Почему я опять здесь. Зачем я здесь. Закрываю ладонями лицо и облокачиваюсь о стену.
Нужно быть сильнее. Но что это значит? Что это, черт возьми, значит?
Возможно, быть сильным, значит, принимать свои слабости. Но в чем
В неумении двигаться дальше. Нельзя ступить вперед, будучи привязанным к чему-то, что стоит позади. Нужно сорвать веревки. Освободиться. Смогу ли я? Найду ли в себе силы? Иногда мне кажется, что сил у меня куда больше, чем я думаю. Хорошо, если так.
Предстоит мне еще очень многое.
Я устраиваюсь в бар на целое лето. Официанткам платят мало, но мне хватит, чтобы унести ноги из Янгстауна и попробовать нечто новое. Я написала нескольким редакторам, прошла собеседования через интернет, и меня взяли в Провиденс на должность младшего редактора какой-то непопулярной газетенки, да еще и на испытательный срок. Работать я начну с осени. А сейчас мечусь по бару круглые сутки. Надеюсь подзаработать как можно больше и найти квартиру в Провиденсе поближе к офису.
Чтобы дойти до бара, нужно пройти городскую больницу и дом Кори. Такое чувство, что жизнь специально надо мной смеется. Я каждый раз зажмуриваюсь, замечая коттедж Гудменов. А потом еще и кулаки стискиваю, пробегая мимо госпиталя.
Про Уилла мне ничего неизвестно. Возможно, он продолжил разъезжать по штатам, возможно, он давно втрескался по уши в Тэмми, и они танцуют до изнеможения в новом, джазовом клубе. А, возможно, он остановился, принял себя, вернулся и стал другим. Мне хотелось бы в это верить. Пусть я и убеждаю себя, что мне абсолютно наплевать.
В четверг утром — да, ко мне, наконец, вернулось чувство времени, и я знаю число и месяц, и даже год — проходя мимо дома Гудменов, я замечаю Кори. Он переносит вещи в огромный грузовик, припаркованный на обочине. Мы с ним всего один раз разговаривали с тех пор, как я убежала. Сейчас мне тоже хочется пронестись мимо, но затем…
Затем я вспоминаю, что Кори Гудмен — мой лучший друг. И я буду дурой, если про него забуду из-за отношений с его братом.
Кори удивляется, когда я останавливаюсь около грузовика и облокачиваюсь спиной о металлические дверцы. Он неуверенно улыбается и выдыхает:
— Наверно, снег пойдет.
— С чего вдруг? — Усмехаюсь я.