Эшли Дьюал – Смертельно безмолвна (СИ) (страница 91)

Неуклюже потираю ладонью лицо и все-таки выхожу из комнаты. Я спускаюсь вниз, прохожу в гостиную и вижу Джейсона. Он сидит в кресле, и руками сдавливает виски.

Я не знаю, что сказать. Сомневаюсь, что в подобной ситуации вообще можно что-то говорить. Мне приходится переступить через все сооруженные мною барьеры, чтобы все-таки набраться смелости и спросить:

— Ты как?

Глупый вопрос. Идиотский. И Джейсон не отвечает. Он продолжает сжимать в руках голову и смотреть сквозь предметы, сквозь время. Он думает, эти мысли раздирают его на части, а я нервно стискиваю пальцами переносицу. Норин Монфор умерла.

Как мы могли это допустить?

— Я нарисую защиту. Хорошо? — Мужчина не обращает на меня внимание. Я опускаю руки и киваю. Наверняка, он согласен со мной. Ему больно, он потерян. Но он согласен.

Сначала иду к главной двери, рисую символы, которые указаны в книге Эбигейл. Не знаю, нормально ли у меня выходит: узоры получаются кривыми и неуклюжими, но никто не сделает лучше, по крайней мере, сейчас. Придется довольствоваться тем, что имеем.

Поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальню Ариадны и вывожу на паркете круг, который не только защитит девушку от злых сил, но и не позволит ей покинуть границы.

Когда я заканчиваю, руки у меня дрожат от напряжения. Все это кажется чужим, мне до сих пор трудно принять, во что превратилась моя жизнь, какую роль в ней играю я. Как можно смириться с тем, что Норин Монфор умерла? Как можно смириться с тем, что мы с Джейсоном не смогли ее спасти? Мы говорим себе, что справимся, мы обещаем всем, что справимся. А потом мы терпим поражение. Я прикрываю ладонями лицо и зажмуриваюсь.

Как бы мы ни старались, как бы ни были уверены в себе, мы постоянно сталкиваемся с испытаниями, которые ломают нас. Не знаю, помогут ли эти символы, не знаю, есть ли в них хотя бы какой-то толк. Но я продолжаю верить и делать, потому что я уверен, что как только я остановлюсь, будет очень больно. Я не должен останавливаться. Ни на секунду.

Я запираю все окна и проверяю, закрыты ли двери. Прихожу во вторую гостиную и в растерянности замираю, увидев на бархатной кушетке тело, накрытое белой простыней.

Я порывисто отворачиваюсь, стиснув зубы, и сдавливаю пальцами глаза. Что же… ну почему так жжет? На выдохе опускаю руки и обессилено горблюсь.

Норин Монфор спасла Ариадну, умерла именно так, как хотела: отдала за нее жизнь. В этом поступке я вижу не только благородство, но смелость, отчаяние. Любовь. Норин не проявляла свои чувства. Я редко видел ее улыбающейся, в отличие от Мэри-Линетт. Редко видел ее увлеченной, в отличие от Джейсона. Но я видел ее сильной, упрямой.

Она думала, что ничего не знает о любви. А в итоге любила Ари больше всех.

Я медленно схожу с места, шаркая ногами; протираю лицо и замечаю на столе миску с отваром, которым Норин лечила мои раны. Неуверенно забираю его и покидаю комнату.

Ладони болят от ожогов. Когда в церкви я сжимал руки Ариадны, я сжимал огонь. Я не обратил тогда на это внимание, а теперь не могу спокойно вытянуть пальцы.

Я прохожу в ванную комнату, включаю свет и замираю. Смотрю на свое отражение, но не вижу себя. Вижу покрытое густой кровью лицо незнакомца. Вижу уродливые раны, что тянутся вдоль щеки и подбородка и скатываются по шее, будто следы от когтей. Так и есть. Прежде чем Джейсон пришел в себя, он размахнулся и поцарапал мне лицо. Я забыл. В конце концов, надо мной нависли проблемы куда серьезней. Однако сейчас я теряюсь. Я не узнаю себя. Этот человек в зеркале — я не знаю его. Вижу, как на лице незнакомца вдруг выделяются желваки, и неуклюже облокачиваюсь руками о край мойки. Черт возьми. Мне становится страшно. Страшно от того, что теперь каждый день я буду видеть эти шрамы и вспоминать о том, от чего хотел бы убежать.

Собравшись с мыслями, я обрабатываю ладони и лицо лечебной смесью Норин.

Руки восстанавливаются почти сразу же. Боль исчезает, да и ссадин не остается. Но в отражение ничего не меняется. Я умываюсь, сдираю прилипшую к коже кровь и грязь, но, когда я выпрямляюсь, я встречаюсь взглядом с незнакомцем, на лице у которого пылают и горят толстые, уродливые шрамы. Очередное напоминание о том, кто я есть.

Неожиданно я слышу, как хлопает входная дверь. Символы я нарисовал. Раз кому-то удалось пройти, значит, опасности он не представляет. Неужели Хэйдан вернулся? Черт, я рад увидеть брата. Рад, что он в порядке. Но Мэри-Линетт…

Встряхиваю головой и вытираю мокрое лицо полотенцем. Я должен выйти. Должен.

Но я не хочу. Вновь зажмуриваюсь и представляю испуганный взгляд Мэри. Сложно так просто переступить через порог и столкнуться с последствиями. Куда проще закрыть в ванной комнате засовы, выключить свет и представить, что все это ночной кошмар.

Я стремительно выпрямляюсь. Люди с трудом находили со мной общий язык, ведь я говорил то, что думаю, никогда не поддавался эмоциям.

Хотя бы это должно остаться неизменным.

Выхожу из ванной комнаты и поднимаюсь на второй этаж. Я бреду вдоль коридора и смотрю на серое небо, что мелькает в окнах. Я навсегда запомню эту зиму. Отталкиваю от себя дверь в спальню Ариадны, вижу брата, но не останавливаюсь.

Мне вдруг кажется, что, если я пронесусь достаточно быстро, он не заметит шрамов.

— Мэтт? — Протягивает Хэйдан. — Черт возьми, что с тобой? — Все-таки заметил. — Я с тобой разговариваю, Мэтт, что случилось? У тебя на лице…

— Я видел. — Бросаю я ледяным голосом. Искоса гляжу на брата, потом на гостью. На ее лице плавает искреннее недоумение, а еще страх. Девушка низкого роста, у нее круглое лицо, покатые плечи. Она не выглядит так, будто может нам помочь. — Это ее мы искали?

Сажусь рядом с Ари и ласковым движением накрываю спавшее одеяло, потом нежно поглаживаю волосы. Когда я ее касаюсь, я вспоминаю о том, что она реальна.

— Это Дельфия, — не своим голосом шепчет Хэйдан.

— Кое-что случилось. — Минуту погодя, отрезаю я и сглатываю. «Кое-что». Отличное определение катастрофы, трагедии. Абстрактное понятие, но уверен, Хэрри уловил смысл.

— Что именно?

Трепетно прохожусь пальцами по щеке Ариадны и убираю рыжий локон волос ей за спину, а потом вспоминаю о теле Норин, накрытом белой простыней.

— Мэтт, что произошло? — Повторяет Хэйдан твердым голосом. — Почему Ари здесь? Что с ней? Она без сознания?

— Она спит, — шепчу я, а затем по дому проносится такой невообразимый вопль, что у меня воспламеняются органы. Я знаю, в чем дело. Знаю. И я резко поднимаюсь. Вижу, как Дельфия отшатывается назад, порывисто сжав ладонями уши, и морщусь. Что с ней?

— Что у вас тут творится? — Взволнованно восклицает Хэйдан.

Я не отвечаю. Быстрым шагом покидаю комнату и спускаюсь на первый этаж. Я иду, продумывая в голове фразы, прокручивая различные варианты, которые могли бы помочь, успокоить, привести в чувство. Я вспоминаю, что мне сказал отец, когда умерла мама.

«Теперь ей не больно».

Возможно, в этом есть какой-то смысл. Но, дело в том, что крышу сносит не столько из-за смерти близкого человека, сколько от осознания того, что ты остался один. Что он не поговорит с тобой, не обнимет, не сядет рядом, не помашет из окна рукой. Он умер. И ему не больно. Это успокаивает. Но не отнимает собственную боль.

Я переступаю порог гостиной в тот момент, когда Монфор разъяренно опрокидывает маленький столик, на котором несколько минут стоял отвар Норин, и хватается ладонями за лицо. Она мотыляет головой и шепчет:

— Нет, нет.

Джейсон стоит рядом с телом Норин. Впервые я замечаю в его карих глазах пелену, которую он смахивает неуклюжим движением руки, абсолютно ему несвойственным.

— Мэри, — тихо отрезает он, смотря в пол, — прости.

— Прости? Ты просишь у меня прощения?

— Все произошло так быстро, — решаю вмешаться я.

— Замолчи!

— Вам больно.

— Нет, — Мэри-Линетт передергивает плечами и морщится, отступая назад. — Хватит!

— Мэтт, что за… — Хэйдан спотыкается, опирается о мое плечо и замирает. — О Боже.

— Она поступила так, потому что не могла иначе! — Горячо отрезаю я, ступив вперед, и поджимаю губы. Внутри все дрожит. Но я должен быть сильным, должен ей сказать всю правду, чтобы она знала, чтобы она понимала. — Мэри, у Норин не было выбора.

— Прекрати, прошу тебя, — слезы градом скатываются по лицу женщины. Она плачет, отходит все дальше и дальше, и, в конце концов, упирается спиной в деревянный комод. Я вижу, как содрогаются ее плечи. — Не надо!

— Она спасла Ари жизнь.

— Вы пообещали. Вы дали мне слово!

— Мэри…

— Ты дал! — Монфор выпрямляется и, будто фурия, несется к Джейсону. — Ты сказал, что позаботишься о ней! Ты сказал, сказал…

Мэри-Линетт бьет оборотня в грудь, рыдая и трясясь всем телом, но он не двигается. Его глаза крепко зажмурены, пальцы сжаты. Он не шевелится. Брат тихо всхлипывает, тут же приглушив звук ладонью, и отворачивается. Я же обхватываю себя руками за плечи и в оцепенении наблюдаю за женщиной. В какой-то момент Мэри перестает бить мужчину по плечам, торсу. Она закрывает руками лицо и порывисто прижимается к его груди, сгорбив худощавые плечи.

— Я не слышу ее, — плачет Мэри-Линетт, сипло втягивая воздух, — я ее не слышу!

Мэри едва не падает. Джейсон крепче обнимает ее, приоткрыв рот, но не произносит и звука. Меня передергивает. Я отворачиваюсь, вижу Хэйдана и опускаю глаза в пол. Брат смотрит на меня растерянно. У меня, черт возьми, все внутренности переворачиваются, и, не выдержав, я схожу с места, мечтая убраться отсюда как можно дальше.