Эшли Дьюал – Смертельно безмолвна (СИ) (страница 65)

— Не делай этого с ним! — Неожиданно кричит Хэйдан. — Не поступай так с Мэттом, я прошу тебя, Ари, пожалуйста, не надо!

Брат валится на колени, закрыв рот, а я чувствую, как судорога прокатывается вдоль тела и взрывается где-то в башке яркими красками.

— Я не сдамся, — сиплым голосом бормочу я, — я не сдамся, не сдамся.

Ариадна подходит ко мне и нежно проходится пальцами по моим волосам. Она тихо, едва слышно посвистывает, проглатывая воздух. А я смотрю на нее и вижу, как уголки губ у нее дрогают. Она невольно подается вперед. И мне неожиданно кажется, что в глазах ее больше нет жизни, нет света. Они наполняются черной пеленой, будто краской; это пугает меня и поражает. Черные точки, вместо знакомого взгляда. Как это возможно?

Меня колотит и трясет. Я пытаюсь выговорить хотя бы слово, чтобы образумить Ари и привести в чувство, но все тщетно, тщетно. Она касается теплыми губами моей щеки так чувственно и проникновенно, что огненная лавина скатывается по мокрой коже, и шепчет:

— Стреляй.

Я нажимаю на курок.

Звучит оглушающий выстрел, самый громкий звук в моей жизни, и я пячусь назад.

Что я сделал. Не понимаю. Что я сделал. Ничего не вижу, не слышу.

Ариадна уходит, оставив горячий след своими пальцами на моей спине, а я внезапно вижу Эбигейл, на земле. Я вижу ее с дыркой в голове, из которой тянется алая лужа. Крик.

Хэрри вскакивает с земли, Джейсон подрывается на ноги. Наши враги уходят, а я не схожу с места, прибывая в трансе и видя происходящее в замедленной съемке, на повторе. Снова и снова. Снова и снова. Выстрел, падение. Выстрел, падение. Мои глаза так широко раскрыты, что резь прошибает веки, скулы, виски. Я просто стою, просто наблюдая за тем, как мой брат качает в руках мертвое тело одиннадцатилетней девочки, и я просто молчу.

Я убил ее. Убил Эбигейл Роттер. Сказал, что спасу. И убил.

— Мэтт… — Джейсон оборачивается, а я пячусь назад, закинув за голову руки. В груди растет нечто колючее, горячее, неистовое, оно пульсирует, орет, вопит, оно заставляет все во мне гореть от адской боли. Оно не дает дышать, я задыхаюсь. Хватаюсь рукой за горло, чувствую, как под пальцами сводит мышцы, и пошатываюсь назад, все дальше и дальше.

— Мэттью, постой.

Я не стою. Я срываюсь с места, словно обезумевший, словно не соображаю и ничего не вижу перед глазами. Я несусь сквозь лес, сквозь время и пространство, и единственное, что слышу — это выстрел, после которого я стал убийцей, а Эби — моим прошлым.

Я неистово работаю руками, грубо разрывая воздух перед собой, я бегу изо всех сил, не испустив звука, не проронив слов. И я не чувствую своих ног, врезаясь ими так резко в землю, что удары отдаются по всему телу и прошибают голову.

Я не понимаю, сколько проходит времени, даже не понимаю, куда бегу. Лишь достав из кармана ключи, распахнув входную дверь, я осознаю, что пришел домой. В свой дом. Я взлетаю по лестнице, бегу в свою комнату и пересекаю порог, отрывисто вдыхая, выдыхая воздух. Останавливаюсь в центре. Впиваюсь пальцами в волосы и порывисто наклоняюсь.

Я не мог этого сделать. Нет. Все это очередная иллюзия Меган фон Страттен. Да, все это обман. Я уверен. Я знаю, знаю, знаю.

— Нет! — Ору я, запустив пистолет в стену. Звучит грохот, по комнате проносится эхо, и я горблюсь под его натиском, вцепившись пальцами в пульсирующее от злости лицо. Не верю, не могу поверить, это невозможно, так не должно было случиться. — Нет, нет! Нет!

Упираюсь лбом в стену и грубо ударяю по ней кулаком. Пальцы сводит. А я все бью и бью, и бью, и ору, что есть мощи, до срывающегося голоса, до рези в глотке! Эбигейл.

— Я не хотел, — взвываю я не своим голосом, зажмурившись, — не хотел.

— Я же сказал тебе не возвращаться, пока ты… — Это отец. Он оказывается в спальне неожиданно, и я испуганно поднимаю голову. Папа затихает, смотрит на мое лицо, на мои руки и рассеянно поводит плечами. — Что с тобой? Что ты делаешь?

— Ничего.

Отстраняюсь от стены и смахиваю мокрые полосы с глаз. Лишь потом понимаю, что оставляю кровавые разводы от разбитых костяшек пальцев. Глаза отца округляются, он ко мне идет медленным шагом, будто я свирепое животное, готовое в любом момент рвануть на него и вспороть ему глотку. Но я не сорвусь. Я держу все под контролем. У меня всегда все под контролем. Всегда. Всегда!

Импульсивно отворачиваюсь и стискиваю виски в ладонях до такой степени, что моя голова вот-вот взорвется, словно воздушный шар, словно грецкий орех.

— Я не помог ей, не помог, — мямлю я, осматривая комнату невидящим взглядом.

— Кому, Мэтт? Что стряслось? — Отец шумно выдыхает. — Какого черта ты творишь?

— Все в порядке.

— Мэттью, что случилось?

— Все в порядке.

— Если ты сейчас не…

— Я же сказал! Все хорошо, отлично, нормально! У меня все в порядке! — Я кидаюсь к книжному шкафу и со всей силы ударяю по нему ногой. — В порядке! — И ударяю вновь. И вновь, и вновь. И я ору, и бью, и папа вдруг оказывается рядом и сжимает меня в стальных тисках, которые душат, которые не дают разбить себе череп, сорвать с себя кожу. — Нет, я должен, должен был остановить это, я должен был!

— Все хорошо, сынок.

— Нет, нет.

Папа внезапно проходится ладонью по моей шее и крепко прижимает к себе. Я давно не был к нему так близко, давно не чувствовал его защиту или поддержку. Он сдавливает своей гигантской ладонью мой затылок и шепчет:

— Я с тобой, Мэтт, все хорошо.

— Ты не понимаешь, — я пытаюсь вырваться, — ты ничего не понимаешь!

— Тише, успокойся. Успокойся. Ладно? Я с тобой. С тобой.

Его слова заставляют меня превратиться в маленького мальчишку, который неистово и дико нуждается в таких словах, нуждается в родителях. Я вцепляюсь в плечи отца, как в нечто святое, крепкое, важное, и порывисто опускаю голову.

— Что я натворил, — плачу я, давясь идиотскими слезами, — что я сделал, что я…

Голос срывается, пальцы болят, и тогда отец обнимает меня еще крепче.

— Я здесь, Мэтт. Я рядом. Ты дома. Все будет хорошо.

Не будет. Но я верю, потому что я верю в ложь во благо. Верю в то, чего нет. Верю в людей, которые умерли сегодня вместе с Эбигейл Роттер.

Мэттью Нортона и Ариадну Блэк.

ГЛАВА 14. ЧУДОВИЩЕ.

Мое лицо отражается в стекле; я наблюдаю за тем, как сумерки опускаются на город. Чего я жду? Я не знаю, мне не пошевелиться. Поперек горла стоит колючий ком, в мыслях путается яд, в голове пустота. Отключить эмоции — единственный выход; перестать сидеть перед окном, перестать думать, дышать, ждать, надеяться. Я должен так поступить. Но это трудно. Я никогда не боялся трудностей, а теперь я боюсь даже собственного отражения.

Каждый раз, когда я опускаю взгляд, я вижу свои ладони, и я вижу кровь на них. Как в моем сне. Я не пытаюсь избавиться от кровавых разводов, потому что я знаю, что они не исчезнут и никуда не денутся. И еще я знаю, что на самом деле руки у меня чистые. Но не всегда то, что мы видим — и есть реальность. Глаза часто врут. И действительно важные и страшные вещи скрыты глубоко внутри. Так глубоко, что никто их не способен увидеть.

Иногда даже сам человек.

Я порывисто сталкиваюсь лбом с холодным стеклом и зажмуриваюсь. Но едва глаза закрываются, как я вижу Эби. Я вижу, как она танцует со мной на кухне и как показывает мне рисунки, как смущенно поджимает губы. Как плачет, когда я направляю в ее сторону дуло пистолета.

Резко распахиваю глаза, отшатываюсь от окна, как он колючей проволоки. И берусь расхаживать по комнате, меряя широченными шагами проблемы, прерывистое дыхание. Я схожу с ума. Грубо ударяю ладонью по затылку и продолжаю ходить. Сжимаю, разжимаю пальцы и не останавливаюсь, пусть комната кружится и качается из стороны в сторону.

Наплевать. Наплевать. Я не убивал Эбигейл. Меня заставили. Я не хотел этого.

Еще один удар по виску, и вновь боль вспыхивает где-то внутри, где-то в груди, хотя вспыхнуть, черт возьми, должна голова, лицо, затылок, что угодно, но только не ребра.

— Нет, — рявкаю я, встряхнув волосами, — у меня не было выбора, не было.

Конечно, был. Я должен был прострелить себе голову, прежде чем перевел браунинг в сторону Эбигейл Роттер. Я должен был стрелять не в воздух, надеясь, что патроны вдруг закончатся, а себе в голову. Должен был. Должен был.

Хлопаю ладонями по ушам, будто бы обезумивший, а затем выпрямляюсь и шмыгаю носом. Почему я вообще уверен, что Эбигейл умерла? Вдруг это трюк. Ловушка. Обман. Я ведь не видел ее тела.

— Не видел.

Я ведь даже не подошел к ней.

— Не подошел.

Киваю сам себе и сглатываю ядовитую желчь, обжигающую горло. Конечно! Я здесь сижу и зря трачу время, а ребята, наверняка, отвезли Эби домой, где ей помогла Норин; не знаю, что со мной. Я потерял окончательно способность трезво мыслить, анализировать. Я отчетливо помню, как Джейсон позвал меня. Просил остаться. Если бы я убил Эбигейл, он бы разодрал меня в клочья, а не велел не сходить с места. Он хотел сказать, что я должен в руки себя взять, перестать оглядывать поляну пустым взглядом. Он хотел сказать, что мне нужно помочь перетащить Эбигейл в машину и отвезти ее к Монфор. Да, конечно. Хэйдан тоже мне ничего не сказал. Морщусь и вспоминаю, как он придавливал руки к голове Эби. Он пытался остановить кровь! Поэтому даже не обернулся. Он был занят, а я, вместо того, чтобы им помочь, сорвался с места и кинулся в глубину леса. Я идиот. Я полный идиот, и я в очередной раз ударяю себя по голове ладонями и стискиваю зубы. Если бы я убил Эби, мой телефон бы уже разрывался, Хэрри бы меня нашел, отец не стал бы меня обнимать.