Эшколь Нево – Три этажа (страница 39)

●

Я знаю, Михаил. Знаю, что дала тебе обещание ни с кем не говорить о том вечере. Я тогда обработала твои раны и сказала: «Объясним всем, что ты упал с лестницы». Но ты хотел пожаловаться в полицию. Нельзя допустить, говорил ты, чтобы он после такого правонарушения остался безнаказанным. Я хорошо помню, что ты употребил слово «правонарушение». Я упросила тебя не обращаться в полицию. Над ребенком и так висит обвинение в убийстве. «Умоляю тебя, Михаил, – сказала я. – Сколько раз за всю жизнь я о чем-нибудь тебя молила?»

Следующие сутки ты громко возмущался, твердил об оскорбленной гордости и попранных принципах, пока наконец не согласился. «Я это сделаю ради тебя, – сказал ты. – Только ради тебя. И при одном условии: если мы не сообщаем в полицию, значит, того, что здесь произошло, не было. Я не желаю это обсуждать. Ни с тобой, ни с другими. Никогда».

●

Дорогу переходило стадо непонятно откуда взявшихся и непонятно куда направлявшихся белых коз. Женщина-пастух с ребенком в холщовом слинге поторопила последнюю, черную козу. Самую упрямую. Авнер Ашдот повернулся ко мне и сказал:

– Вы, конечно, были в шоке. Я имею в виду, что никто не ждет подобного от своего ребенка.

– И да и нет, – призналась я. – В шестнадцать лет у Адара уже был привод в полицию. Он ударил охранника, не пускавшего его на дискотеку. За месяц до происшествия он сбежал из дома и несколько дней слонялся со шпаной, которая приставала к туристам на набережной в Эйлате. Нам позвонили из полиции, просили приехали его забрать, пока он чего-нибудь не натворил. Так что… признаки уже были. – Но все же это его отец.

– Да. Его отец.

Последняя коза перешла дорогу. Пастушка со своим ребенком освободила шоссе, и мы поехали дальше.

– После того вечера вы с ним больше не виделись? – немного помолчав, спросил Авнер Ашдот.

Я ответила не сразу. На импровизированном указателе, прикрепленном к дорожному знаку, было от руки написано «Ферма Узиэля». Мы свернули на грунтовую дорогу, вьющуюся среди холмов. Я подумала, что как раз туда мы и едем. Я надеялась, что на этом наш разговор закончится и мне больше не придется говорить. Вместо облегчения эта внезапная исповедь принесла мне лишнюю тяжесть на сердце.

●

Мы не поехали к ферме Узиэля. Мы продолжили путь в неизвестном направлении.

Авнер Ашдот смотрел на меня выжидающе.

В конце концов я не выдержала:

– В то время мы еще виделись. Пока он сидел в тюрьме, я к нему ездила. Два раза в неделю тратила два с половиной часа в один конец, возила ему чистые простыни и белье. Михаил об этом, конечно, знал, но со мной не ездил. «Пусть сначала извинится», – говорил он. А Адар говорил: «Пусть сначала он сам извинится».

Потом Адару назначили психотерапию. Израильская пенитенциарная система предусматривает такую возможность для заключенных, которые, как считается, способны к исправлению. После трех месяцев лечения он пришел к выводу, что во всем, что с ним случилось, виноваты мы. «Вы завели в доме такие жесткие правила, что не оставили мне шансов оправдать ваши ожидания. Вы вечно повторяли: «Это не наш путь», «Мы ведем себя иначе». Разве я мог в таких условиях найти свой собственный путь?»

Мы сидели в комнате свиданий, напротив друг друга, на привинченных к полу металлических стульях. Было очень шумно. Так это там происходит: посетители и заключенные сидят в одном помещении и говорят все сразу. Полнейшая какофония. Посещение длится всего сорок пять минут. Вроде бы достаточно, но на самом деле сорок пять минут – это ничто.

Адар сказал мне: «Какой отец устраивает своему ребенку показательный суд в гостиной, скажи мне. И за что? За то, что я взял у него из кошелька пару шекелей? Мне было восемь лет, мама, восемь лет! Отец заставил меня встать на табурет и спросил, что я могу сказать в свое оправдание. Тебе это кажется нормальным? Тебе кажется нормальным, что он грозил восьмилетнему мальчишке услать его в интернат?»

Я сказала ему:

– Папа хотел… Я имею в виду, мы… Мы хотели наставить тебя на верный путь…

У нас были… добрые намерения».

И тогда он почти крикнул: «Что мне за дело до ваших намерений? Результат оказался дерьмо!»

На нас посмотрели охранники. Один из них подошел и встал рядом с нами. Я постаралась успокоить сына: «Мы поговорим обо всем этом дома, Адари, тебя скоро выпустят…» Но он меня перебил: «Я не вернусь домой, мама. Я все обдумал и понял. Моя жизнь пошла наперекосяк из-за вас. Если я хочу быть счастливым, я должен на какое-то время от вас оторваться. Стать самостоятельным».

«Ты что, – сказала я, – хочешь сам себя наказать? Зачем тебе это? Куда ты пойдешь?» – «Ничего, разберусь», – ответил он. «Не уверена», – сказала я. А он сжал кулаки и процедил: «Если я вернусь домой, ничем хорошим это не кончится… Мы с отцом… Хорошим это не кончится».

●

Авнер Ашдот вздохнул. Он на миг приподнял правую руку над рулем, словно хотел меня погладить, но тут же вернул ее на место. Так меня и не погладив.

Я опустила свой козырек, чтобы заслониться от солнца. И чтобы было чем занять руки.

– Что… что вы ему сказали, Двора? – тихо спросил он. – Хотя что тут скажешь…

– Я сказала ему… Я попросила его сохранить связь хотя бы со мной. Но он ответил: «Прости, мама, но ничего не выйдет. Я должен порвать с вами. С вами обоими. По крайней мере, на ближайшее время». И все. Он просто встал и ушел. Заключенные никогда не уходят со свидания первыми, а у нас оставалось еще десять минут. Целых десять минут! Но он взял сумку, которую я привезла, и, даже не попрощавшись, вернулся к себе в камеру.

Дома я рассказала Михаилу, что Адар дал нам отставку, но он ответил, что сын нами манипулирует. Что «ближайшее время» настанет очень скоро, и он к нам прибежит. Потому что ему понадобятся деньги. И у него не будет выбора. Когда после освобождения Адара прошло полгода, но он так к нам и не обратился, Михаил сказал: «Знаешь что? Невелика потеря! Смотри, насколько лучше стала наша жизнь без… без этого вечного страха, что он опять что-нибудь натворит».

«Это твой сын!» – крикнула я. Впервые за все годы, что мы прожили вместе, я повысила на него голос. Но он тихим и спокойным голосом повторил: «Невелика потеря!» Я сказала: «Я буду за него бороться. Я не собираюсь от него отказываться». – «Воюй сколько хочешь, – ответил он. – Но без меня». – «Я не нуждаюсь в твоей помощи, – сказала я. – Сама справлюсь». Тогда он сказал: «Ты не понимаешь, Двора. Я закрывал глаза, когда ты бегала к нему в тюрьму и сюсюкала с ним, хотя он сбил беременную женщину и избил меня. Но сейчас я заявляю четко и ясно: если ты будешь нянчиться с ним, то потеряешь меня».

●

Потом, Михаил, я рассказала о тебе Авнеру Ашдоту и другие вещи. Я должна была это сделать, чтобы он понял, что ты за человек, что за человек ты был, и уравновесить это твое «Невелика потеря!», которое даже в пересказе еще раз меня ужаснуло. Я рассказала ему, что ты три раза в неделю ездил к своему отцу в хоспис, сидел рядом с ним и держал его за руку, несмотря на обиды, которые он тебе нанес. Я рассказала ему, что ты ежегодно делал щедрый анонимный взнос на счет ассоциации «Мое тело», которая борется за ужесточение наказания за сексуальное насилие (я знаю, что тем самым ты нарушил правила профессиональной этики и мне следовало бы об этом молчать, но я не смогла). Я рассказала ему о том, с каким уважением ты всегда относился к судебным стенографисткам, на которых остальные судьи смотрели сверху вниз и нередко им грубили. И не только к ним, но также к уборщикам, мелким клеркам, помощникам судей, охранникам, сотрудникам архива – всему вспомогательному персоналу суда; перед каждым праздником ты подходил к каждому из них, желал счастья и благодарил за хорошую работу. Когда в суде появлялся новый охранник, который не знал тебя в лицо и просил предъявить документ, ты не закатывал глаза, а спокойно показывал свое удостоверение…

Я рассказала ему, каким прекрасным мужем ты был. Как щедр ты был на комплименты. Ни одна женщина в мире не получила от своего супруга столько комплиментов, сколько я. Много ли найдется в мире женщин, которым муж на протяжении тридцати лет дарил бы цветы каждую неделю, но каждый раз в другой день, чтобы это не превратилось в рутину. Я рассказала ему о записках. Не волнуйся, я их не цитировала. Просто рассказала, что каждую субботу ты просыпался раньше меня, писал на клочке бумаги короткое любовное послание в стихах и прикреплял его к холодильнику.

Только после того, как я все это рассказала, я почувствовала, что могу добавить: «Да, он был упрям как мул. Но когда живешь с упрямцем, со временем начинаешь понимать: или ты тратишь свою жизнь на войны, или ты учишься уступать».

– Хотя в случае с Адаром, – сказала я, – я была готова сражаться. – Но, пока я произносила эти слова, я почувствовала на языке противный привкус лжи. – Я бы сражалась, но не видела смысла. Адар исчез, как будто канул под землю. Я уже три года ничего о нем не слышала. Он даже на шиву Михаила не соизволил прийти.

●

Возможно, другого шанса у меня не будет. Если я сейчас не выскажу автоответчику эту жестокую правду, наверное, уже не выскажу ее никогда.

Итак.

Я могла бы упорнее искать Адара. Могла бы нанять частных сыщиков. Могла бы обшарить весь мир, но напасть на его след. В конце концов, мы в Израиле: где тут особенно спрячешься? А когда я его нашла бы, я убедила бы его хотя бы звонить. Хотя бы мне. Ведь он сам сказал, что ему жаль рвать и со мной. Еще он сказал: «На какое-то время». Разве нормальная мать не приложила бы больше усилий к поискам, не сумела бы его уговорить? Но я этого не сделала. Я не сделала этого потому, что надо мной нависла высказанная тобой угроза: «Или он, или я». А я слишком хорошо тебя знаю, чтобы понимать: ты способен эту угрозу осуществить.