Эшколь Нево – Три этажа (страница 38)

Ты улыбнулся и сказал:

– Подожди, сейчас сама увидишь.

И тут мы увидели каменных баранов. Мы заметили их первыми и остановились. Мы молча наблюдали, как они цепочкой выходят из вади и карабкаются в гору.

– Какое благородство движений! – восхитилась я.

– Благородство, – повторил ты и поцеловал меня в шею.

Мы дошли до источника. Кроме нас, там никого не было. Мы еще не были судьями. Еще не завели привычку перед каждым своим поступком дважды думать, пристойно так делать или нет. Мы просто скинули с себя одежду и голышом окунулись в холодную воду. Потом ты расстелил на плоском камне пикейное одеяло, и мы любили друг друга. Мы были знакомы всего несколько месяцев, и меня снова поразило, с каким пылом ты занимаешься сексом. Дома меня это иногда даже пугало; мне казалось, что в твоих ласках есть какая-то скрытая ярость – то ли на меня, то ли на кого-то еще. Но там, на природе, это было… естественно.

Я помню, что, когда все кончилось, тебе на ягодицу села оса. Я прогнала ее с криком: «Соль, вода, соль, вода!» – и мы расхохотались. Когда смех утих, я сказала: «А что, если я сейчас забеременела?» Ты погладил меня по голове и сказал: «Мальчик с твоими глазами? Было бы здорово!»

●

После долгого и мучительного молчания, которое Авнер Ашдот стоически выдерживал на протяжении многих километров, я сказала:

– Он с нами порвал. Три года назад сообщил нам, что больше не хочет иметь с нами дела. С тех пор мы о нем не слышали.

– Но что случилось?

– Много всего. Это… сложно.

– И все же?

– Он… запутался. Ждал, что мы его выручим. Мы его не выручили, и он… потерял голову.

– В чем он запутался?.. Если можно узнать?

– Они с приятелями выпили. Под утро, возвращаясь домой, он сбил на пешеходном переходе беременную женщину. Он ехал быстро. Намного быстрее, чем разрешено в черте города. Удар пришелся ей по голове. Она скончалась на месте. Спасти плод не было ни одного шанса. Она была на пятом месяце. Они проверили Адара на алкотестере. Заставили дважды подышать в трубку, с интервалом в минуту. Так принято. Обнаружили повышенный уровень алкоголя в крови. Сильно повышенный. Его обвинили… обвинили в убийстве.

●

Я помню твое лицо, Михаил, когда мы, заплатив залог и подписав поручительство, привезли его домой. Твое искаженное лицо напоминало карикатуру: твердый подбородок стал квадратным. Брови, и без того густые, встопорщились кустами. Ноздри дрожали от ярости.

– Идиот! – сказал ты Адару. – Ты просто идиот. Поверить не могу, что мой сын такой идиот.

●

Знаешь, Михаил, по прошествии времени все видится яснее: когда ты это говорил, за твоими гневными словами не звучала любовь. Обычно, если внимательно прислушаешься, под родительским гневом можно различить любовь. Но у тебя был только гнев. За годы, в течение которых я просила тебя быть терпимее к нему и его глупым поступкам, твой гнев только рос, заполняя душу, пока не вытеснил из нее всю доброту. Мы лебезили перед школьными директрисами, – и тебе это удавалось лучше, чем мне, – лишь бы Адара не исключили. Мы принимали упреки других родителей и их снисходительные советы. Мы отказывались от встреч с друзьями, у которых были маленькие дети, потому что боялись, что Адар их обидит. Мы без конца твердили ему: «Все, дорогой, хватит; в следующий раз ты будешь наказан». Когда ему было восемь лет, ты устроил над ним суд (я знаю, ты искренне считал, что это ему поможет) и вынес приговор, пригрозив при следующей провинности отправить его в школу-интернат, а он в ответ лишь рассмеялся. Потом мы часто его наказывали – и не всегда действовали педагогично, – и каждый раз он только смеялся. Нам так и не удалось его понять, смягчить его нрав, приблизить его к себе. Потом настал черед самобичевания: «Наверное, мы сами виноваты; мы прозевали момент, когда еще можно было его образумить». Все эти взаимные попреки, которые не произносились вслух, но постоянно крутились у каждого из нас в голове: «Он такой из-за тебя, Двора, потому что ты бросила его трехмесячным…» – «Из-за меня? Ну конечно, Михаил, ты его не бросал, потому что никогда с ним и не был; ты с самого начала им не интересовался» – «Я им не интересовался? Это ты, Двора, во всем ему потакала…» Ты помнишь, как в коридорах суда – после того, как на него завели в полиции первое дело, – коллеги перешептывались у тебя за спиной? Однажды ты зашел к себе в кабинет, и твои помощники мгновенно умолкли. Разве ты не догадался, о чем они болтали? Помнишь, как ты сделал замечание отцу, который позволил себе грубые выкрики во время судебного заседания? «Если бы вы лучше воспитывали своего сына, – сказал ты, – он не сидел бы сейчас на скамье подсудимых». И адвокат процедил сквозь зубы – достаточно громко, чтобы ты услышал: «Чья бы корова…»

В тот вечер прорвало все шлюзы. Ты осыпал Адара самыми унизительными оскорблениями, но он в ответ молчал. Он весь трясся – таких усилий ему стоило сдерживаться. И только после того, как ты выплеснул на него всю свою злость, он сказал: «Я знаю, папа, что я – жвачка, прилипшая к подошве твоих красивых ботинок, но что поделаешь, жвачке сейчас нужна помощь».

●

Авнер Ашдот долго молчал, прежде чем задать мне вопрос:

– Что именно он просил вас сделать? Дело-то выглядит безнадежным. Превышение скорости, вождение в пьяном виде, беременная женщина… Что тут можно сделать?

На обочине, в бетонном «кармане», голосовал одинокий солдат. Солдат. Одинокий. В полдень. Нам следовало бы остановиться. Заднее сиденье у нас было свободно. «Если мы остановимся, – пообещала я себе, – я больше ничего не скажу». Я и так сказала слишком много. А что, если Авнер Ашдот записывает мои излияния? Меня снова начали грызть подозрения. Его телефон лежал в ящике для перчаток, вместе с бутылкой минеральной воды, и помигивал огоньком. Что, если это мигает включенный магнитофон?

Авнер Ашдот проехал мимо солдата, не притормозив. Даже не сбросив скорость. Кажется, даже поддав газу. Меня придавило к сиденью. Мелькнула леденящая кровь мысль: он не остановился потому, что солдат помешает ему меня похитить.

– Почему вы не остановились? – спросила я.

– Зачем?

– Чтобы подсадить солдата!

– Я подумал, что вы будете против. Я имею в виду, вам не понравится, если к нам присоединится посторонний человек…

– В следующий раз спросите меня. Вместо того чтобы решать за меня, чего я хочу и чего не хочу. – Я могу за ним вернуться, если для вас это так важно, Двора. Так мне вернуться?

Я выдохнула.

Это был очень долгий выдох. Как в алкогольно-респираторную трубку.

●

Я не стала просить Авнера Ашдота вернуться за солдатом. Зато спросила, почему у него мигает телефон.

Он взял его, осмотрел и сказал:

– Не знаю.

По-моему, он не лгал.

– Это вас раздражает? – спросил он. – Я могу взглянуть… Может, удастся отключить…

– Да нет, не стоит.

Справа от дороги, на бетонных блоках, появились предупреждающие надписи «Опасность обстрела!» В какой-то момент я услышала собственный голос, произносивший:

– Он… то есть Адар… хотел, чтобы мы подключили свои связи. Попробовали оспорить в суде достоверность теста на алкоголь. Что были прецеденты… – Понятно. И что же Михаэль?

– Михаил. Не Михаэль, а Михаил.

– И что на это сказал Михаил?

– Правду. Что это невозможно. Что результаты проверки не допускают двоякого толкования. Адар просил его связаться с адвокатом, попробовать найти лазейку или хотя бы предпринять какие-то закулисные шаги, поговорить со своим старым другом, председателем суда, чтобы дело поручили судье подобрее, но Михаил ему ответил: «Единственное, что может тебе помочь, – это раскаяние. Ты сбил беременную женщину, и у меня впечатление, что тебе на это наплевать». Адар сказал: «По крайней мере, признайся честно: ты можешь мне помочь, но не хочешь».

Вот и все. Михаил разъярился. Он закричал: «Что значит: «признайся честно»? Ты намекаешь, что я лгу?» Адар сказал: «Да». – «Извинись немедленно», – потребовал Михаил. «Ты серьезно? – прошипел Адар. – Уж если на то пошло, это ты должен извиниться!»

Это продолжалось каждый вечер. Целую неделю. Я металась между ними, пыталась их помирить, объяснить каждому мотивы второго. Понимаете, когда я вела гражданские суды, меня считали чемпионкой компромисса. Я мирила Крамера с Крамером и Розу с Розой, но тут…

– Вы оказались между молотом и наковальней, – заключил Авнер.

Я кивнула и отвернулась к окну.

●

Мы ехали по абсолютной пустыне. Пески и пески, ни одного дерева на горизонте. Ни одного кустика. Среди холмов время от времени появлялись русла ручьев – пересохшие, каменистые.

– Хотите пить? – спросил Авнер.

– Хочу, – ответила я.

Он достал бутылку, поднес ее ко рту, зубами открыл колпачок и протянул мне.

Я выпила почти всю воду.

– Однажды вечером, – продолжила я, чувствуя, что говорю не потому, что мне хочется говорить, а потому, что так надо, – однажды вечером, когда Михаил произносил одну из своих гневных тирад, Адар вдруг встал и подошел к нему. Думаю, что его вывели из себя слова: «Так тебе и надо!» Михаил сказал ему: «Ты убил беременную женщину. По мне, так тебе самое место в тюрьме. Так тебе и надо. Ты это заслужил». Тогда Адар вскочил, схватил стул и швырнул в отца. Он попал ему в голову. Михаил упал, а Адар стал пинать его ногами в живот, выкрикивая: «Так тебе и надо! Так тебе и надо!» В промежутках он бросал мне: «Не лезь, не то и тебе достанется!» Потом он бросился к себе в комнату, сунул в мешок для мусора какие-то шмотки и ушел.