Эшколь Нево – Три этажа (страница 29)

Шагать пока было приятно. С моря дул свежий ветер. На улице Пинкас на меня внезапно нахлынули воспоминания детства. Твоего детства, разумеется. Я всегда считала, что они гораздо больше моих заслуживают длительного хранения. Вот здесь, на месте этого здания, когда-то был пустырь, на котором вы с дружками играли тряпичным мячом в футбол. Ты, разумеется, был арбитром – как же иначе! – и обе команды соглашались с твоими решениями. А вот на этом дереве, на углу улицы Дубнова, вы соорудили огромный деревянный шалаш – по крайней мере, тогда он казался вам огромным – и отсиживались там после школы. А вот на этом углу ты однажды упал с велосипеда и сломал плечо. Ты не плакал. Еще чего! Твой отец постоянно внушал тебе, что мужчины семейства Эдельман не плачут. И ты двадцать лет держал свои слезы в себе, пока не встретил меня.

Чем ближе я подходила к улице Каплана, тем труднее становилось двигаться вперед. Толпа сделалась плотной. Ветер стих, не в состоянии проникнуть между тесными рядами шагающих людей. Я почувствовала, что задыхаюсь, и стала осматриваться в поисках скамейки. Вот бы присесть, перевести дух. Я злилась на себя, что слишком тепло оделась. Хватило ума в разгар лета вырядиться в жакет! Я развернулась на девяносто градусов, к западу, в сторону моря, надеясь выбраться из толпы, но она так напирала, что нечего было и думать идти против течения. Вскоре я вообще больше не могла сделать ни шагу. Толпа меня сдавила. Сердце колотилось, в горле пересохло. Меня толкали и сжимали со всех сторон. Будь со мной ты, Михаил, ты бы, конечно, своими сильными руками проложил нам дорогу, защитил бы меня от толпы и поддержал. Но тебя не было. Я была совсем одна, Михаил. Колени у меня подкосились, ноги оторвались от земли, а в легких совсем не осталось воздуха…

Последнее, что я помню, – это небритые щеки молодого парня, который склонился надо мной и спросил: «Мадам, с вами все в порядке?»

●

Очнулась я в палатке.

В окружении нескольких молодых людей. Они выглядели встревоженными.

Чей-то голос произнес: «Она открыла глаза!» Другой голос крикнул: «Принесите ей воды!»

С меня осторожно сняли жакет. Дали мне попить. Попросили приподнять голову и подложили под нее две подушки, чтобы я смогла поднести стакан ко рту. Я сделала пару глотков. И только тогда, полностью открыв глаза, обнаружила, что лежу посреди импровизированной гостиной – циновки, драные кресла, несколько подушек… Эта убогая гостиная находилась на бульваре Ротшильда.

– Как я сюда попала? – спросила я.

Они объяснили: я потеряла сознание на углу улицы Каплана. Упала в обморок. Два парня подняли меня и усадили в рикшу (оказывается, в Тель-Авиве есть рикши). Все подступы к больнице Ихилов были перекрыты из-за манифестации, поэтому они попросили рикшу отвезти меня на бульвар, а сами позвонили врачу, который принимал участие в шествии. Тот быстро примчался на велосипеде, осмотрел меня и сказал, что мне просто нужно полежать.

– Спасибо, – сказала я. – Пожалуй, мне пора домой. – Я попробовала подняться, но голова закружилась, в глазах потемнело, и я упала назад, на подушки.

– Не торопитесь, – сказала мне девушка с волосами, заплетенными в десятки тонких косичек, и положила руку мне на плечо. – У вас посттравматическое стрессовое расстройство. Все пройдет, нужно только время.

●

Да, Михаил, именно так она и выразилась. Из всех в мире палаточных лагерей я умудрилась выбрать тот, где собрались психологи. Представляешь?

Когда я немного оправилась и смогла сесть, то увидела, что повсюду развешаны плакаты: «У нас есть тело, но нет души!», «Психология по дешевке», «Нет социальной справедливости без борьбы». В ответ на мой вопрос девушка с косичками объяснила, что палатки вдоль всего бульвара принадлежат разным группам. В той, где приютили меня, хозяйничали стажеры-психологи, съехавшиеся со всех концов страны, чтобы выразить протест против нищенской зарплаты своих коллег, работающих в государственных учреждениях.

Она налила мне еще стакан воды и сказала: «Пейте, вам это необходимо!» Я влила в себя еще пару глотков, а она тем временем продолжила: «Мы поддерживаем общий протест, и в качестве своего вклада устроили в этой палатке пункт бесплатной неотложной психологической помощи». Она кивнула в сторону хлипкого раскладного столика, который стоял в нескольких метрах от нас, и сказала: «Каждый желающий может записаться».

Я спросила, что происходит после того, как запишешься. Собственный голос показался мне странным, словно принадлежал другой женщине. Девушка объяснила, что после регистрации вас направляют к одному из стажеров, находящихся в палатке. Поначалу желающих было мало, но в последние дни эти слова она произнесла с гордостью – они не успевают принять всех и даже организовали ночные дежурства. Из-за манифестации им пришлось прервать работу на несколько часов, но после полуночи прием продолжится.

– Вы можете остаться здесь, полежать на матрасе, – сказала она и добавила: – Вы никому не помешаете. Как видите, с личным пространством у нас здесь не очень.

●

Мне хотелось сказать ей: «Вы все очень славные, правда. По работе я в основном сталкивалась с насильниками и убийцами, и мне особенно приятно узнать, что в нашей стране еще есть и такая молодежь, как вы, но, при всем к вам уважении, уже поздно, а меня ждут дома…»

И в этот самый миг, в этом фантастическом месте, посреди беспрерывного гула автомобильных клаксонов, меня пронзило осознание простого факта, который давно стал данностью и который я непонятно как больше года ухитрялась не замечать: дома никто меня не ждет.

●

Ближе к полуночи в палатку потянулись пациенты. Они подходили к столу регистрации; их записывали и направляли к психологу – в одну из двух стоящих рядом палаток или к ближайшей скамейке на бульваре. С того места, где я лежала, до меня доносились обрывки разговоров. Не только со скамейки, но и из палаток: стенки у них были тонкие, а входной полог откинут. В одной из них даже имелось небольшое окошко, через которое внутрь проникал воздух.

Я не собиралась подслушивать. Ты прекрасно знаешь, какого мнения я придерживаюсь – мы придерживаемся – о психологах. Особенно после того, что случилось с Адаром. Но я лежала там, на матрасе, и волей-неволей напрягала слух (пожалуйста, Михаил, прими это как «смягчающее обстоятельство»). И, признаюсь, этим людям удалось меня удивить. Дважды.

Во-первых, я была поражена готовностью, чтобы не сказать страстным желанием каждого, кто входил в палатку, полностью обнажить свою личную жизнь перед совершенно чужим человеком, да еще посреди окружающей толкотни. Неужели у этих людей нет родных или близких, с кем можно поделиться сокровенным?

Например, на скамейку села женщина лет пятидесяти. Она рассказала психологу, что уже двадцать лет работает в одном из зданий на бульваре и с того момента, как начались протесты, чувствует, как в ней просыпается жгучая ненависть к начальству: «Они гребут деньги лопатой, а нам платят гроши». Затем – она обращалась к психологу, которого впервые увидела всего несколько минут назад, – добавила: «В последнее время меня посещают по-настоящему страшные мысли. Мне хочется им навредить. Сделать им что-то плохое. Подсыпать им в кофе крысиного яду… Или еще что-нибудь в том же роде. Я не могу избавиться от этих мыслей. Не знаю, что мне с ними делать».

Ответа психолога я не слышала. По бульвару пронеслась группа из сотни бегунов в майках с принтом: «Пробежка за жилье». Психолог и его пациентка продолжали беседовать, как будто промчавшийся мимо потный табун был естественным природным явлением. Зато я страшно испугалась: вдруг кто-то из марафонцев нечаянно меня раздавит. Только после того, как последний из них скрылся из виду, я снова прислушалась. Но поскольку я потеряла нить их разговора, то переключила внимание на другую палатку. Ту, в которой было открыто окошко.

●

Пациент рассказывал женщине-психологу – мне были видны только ее ноги, – что он двадцать лет состоит в браке, но чувствует влечение к мужчинам. Жена ни о чем не подозревает, дети тоже, никто из друзей ни о чем не догадывается, но время от времени он посещает такие места, где может утолить свою страсть. «Я не жду, – говорил он, – что вы предложите мне решение, я не думаю, что такое решение существует. Просто так долго носить в себе этот секрет… это до того… понимаете? Сам факт, что я говорю с вами здесь… Понимаете?»

Подобные беседы длились всю ночь, и я их слушала, качаясь, словно маятник, между изумлением и ужасом: изумлением перед тем, с какой легкостью люди выворачивают себя наизнанку перед незнакомцами, и ужасом перед содержанием их откровений. Во время этих психологических сеансов мимо нас двигались, порой заглядывая к нам в палатку, самые пестрые личности. В открытую всем ветрам импровизированную гостиную врывались бомжи, пьяницы и просто хамы. Но пациентов это не смущало. По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что им ничего не стоит на весь бульвар кричать про свои сексуальные отклонения, пагубные пристрастия и про ложь, которой они пичкают своих близких.

Мало-помалу, Михаил, я пришла к довольно радикальному выводу: речь идет не о единичных случаях, а о массовом явлении. Судя по всему, в последние годы граница между «личным» и «публичным», между «внутренним» и «внешним» помимо нашей воли сдвинулась. Если не вовсе стерлась.