Эшколь Нево – Медовые дни (страница 37)

– Уезжаешь? Как это – уезжаешь? – крикнул отец Наима.

Наим молчал, крепче сжимая руку Дайаны.

– Как, ты сказал, называется это место? Коста-Лика? – спросил отец.

– Коста-Рика.

– Там живут родители этой женщины?

– Нет.

– Тогда я не понимаю, Наим. Зачем тебе эта Коста-Рика? Что ты там забыл?

– Там птицы. Много красивых птиц, которых я еще не видел.

– Птицы? – воскликнул отец, гневно сверкнув глазами, вскочил и принялся нервно расхаживать по комнате, выписывая ногами восьмерки, напоминающие символ бесконечности. – Ты все еще гоняешься за птицами? Тебя за это уже арестовывали! Тебе мало, да?

Наим молча теребил уголок цветной подушки.

– А потом куда, сынок? – спросила Наима мать. – Ну насмотритесь вы на птиц. А потом куда?

– Не знаю, – признался Наим. – Куда глаза глядят.

– Не нравится мне это, сынок. Куда глаза глядят… Так только еврей может сказать. Евреи – они привыкли кочевать. Они всегда кочевали. А мы, арабы, всегда жили на своей земле.

– Кто это «мы», мама?

– Как это, кто это «мы»? – вскипел отец. – «Мы» – это твоя семья. «Мы» – это твоя деревня. Ты знаешь хоть одного араба, который в твоем возрасте потащился в эту Косту? Не можешь жить, как все?

– Не могу, – сказал Наим, и Дайана, чувствуя, что разговор близится к кульминации, придвинулась к нему ближе. – Меня никогда не интересовало то, что интересует других. Я всегда был здесь чужим… На своей земле, говорите… Я не виноват, что здесь родился. Большинству людей на родине хорошо. Им хорошо на своей земле, это правда. Но есть и те, кому плохо. С самого рождения они чувствуют, что живут… не там.

– Это она тебя подучила? Эта девка? – Мать Наима с ненавистью смотрела на Дайану.

– Нет, – ответил Наим, – не она. Тюрьма. У меня было время подумать.

– Слишком много думать нехорошо, – пробормотал отец себе под нос, как будто молился. – И нехорошо быть не таким, как все. Нехорошо покидать свою землю. И путаться с бабой, не знающей твоего языка. Все это очень нехорошо, сынок…

– Человек без родни – что цветок без солнца, – подхватила мать, горестно воздев руки, словно оплакивала покойника.

– А в деревне-то что скажут? – всполошился отец, и лицо его исказила гримаса беспокойства. – Ты об этом подумал? Как мы людям в глаза смотреть будем? Мало мы из-за твоих птиц натерпелись? Хочешь опозорить нас еще больше?

– Пап, мне плевать, что скажут люди. Извини.

– Вот все вы такие! Молодежь! – Отец приблизился к Наиму с таким видом, словно собрался его ударить. Дайана сжала лежащую на подушке руку Наима – то ли чтобы приободрить его, то ли чтобы самой приободриться. – Плевать вам на всех, кроме себя.

Наим молчал. Ему до дрожи хотелось ответить, но он сдерживался.

– И почему надо уезжать именно сейчас? – атаковала его мать с другого фланга. – К чему такая спешка? По телевизору сказали, скоро подпишут мирный договор с евреями. Тогда, слава Аллаху, жить станет полегче.

– Не подпишут, – горько усмехнулся Наим. – Всех, кто пытался заключить мир, уже убили. Эта страна проклята. Неужели не понимаете? Над ней даже птицы летать скоро перестанут!

– В последний раз прошу тебя, сынок: одумайся! – с угрозой в голосе сказал отец, и наступило долгое молчание.

У каждого вертелись на языке свои слова, но никто не решался произнести их вслух. Наим не сказал: «А вы, старшее поколение? Вы вцепились в свою землю, в свои масличные деревья, и ждете, когда что-то изменится само. Как можно так жить? Ничего не делать и только ждать?» Отец не сказал: «Это я во всем виноват. Надо было у него на глазах свернуть голову какой-нибудь птице. Вот что бывает, когда миндальничаешь с сыном». Мать не сказала: «Когда я была маленькой, мы совершили паломничество в Мекку, и у меня всю дорогу болели колени». Дайана не сказала: «Они все здесь меня ненавидят, но это не значит, что я должна ненавидеть их».

– Я улетаю в воскресенье, – в конце концов нарушил молчание Наим. – Уже и билет купил. Можете проводить нас до аэропорта. Но можете и не провожать.

Антон и Катя шли в микву. Под руку. Они дали мэру слово и не собирались его нарушать. У входа их встретила Батэль и протянула им два ключа: один – от мужской половины, второй – от женской. Выполняя распоряжение мэра, Батэль, чтобы не смущать Катю, не пошла вместе с ней в микву и жестами объяснила, что перед погружением в воду надо снять сережки и кольца.

Не успел Антон зайти на мужскую половину, как почувствовал зуд желания. Молекулы желания отрывались от стен и проникали в него через поры кожи. Он спустился в маленький бассейн, дважды окунулся, выбрался из воды, начал вытираться и… Кровь прилила у него к сосудам мощным потоком. Это эрекция! Настоящая! Полная! Гордая! Королевская! И на сей раз никаких мужчин поблизости не было и в помине!

– Катя! – крикнул он, а затем еще раз, громче: – Котик!!!

Катя подошла к разделяющей их двери запасного выхода.

– Антон? – с тревогой спросила она. – Что случилось? У тебя все нормально?

– Более чем, – торжествующе ответил Антон. – Иди сюда. Хочу тебе кое-что показать. Одну маленькую штучку.

– Какую еще маленькую штучку?

– Вообще-то она уже не такая маленькая… Она подросла.

– Подросла?

– И продолжает расти. Думаю, Котик, это под влиянием твоего голоса.

– Антон! Что ты говоришь?

– Что слышишь. Так ты идешь или нет?

– Да как я к тебе попаду? Дверь заперта. Если только с улицы зайти… Но там стоит эта женщина, она меня не пустит. Ну вот что. Одевайся и выходи. Жду тебя возле заградительной стены.

Но как только Антон оказался на улице, волшебное действие стен миквы прекратилось, и его член скукожился, обмяк и пристыженно обвис.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Антон, хватая за руку Катю, которая пыталась расстегнуть ему ширинку. – Колдовство какое-то. Но работает только там. Очень странная история.

– Пока не потрогаю – не поверю, – хмыкнула Катя.

– Завтра возьму с собой ящик с инструментами, – сказал он. – Взломаю дверь – для меня это раз плюнуть. Дождусь эффекта и позову тебя.

На следующий день он, чтобы не вызывать ненужных вопросов, не стал брать с собой ящик, а инструменты принес в сумке с чистой одеждой. Ничего не подозревающая Батэль снова дала им ключи. В микве Антон сразу принялся за дело. Просунул в замочную скважину проволоку, вставил в щель пластмассовую карточку, чуть покрутил и крикнул:

– Готово!

– Отлично, – отозвалась Катя, но, как они и договорились, в мужское отделение пока не пошла.

Антон дважды окунулся, вылез из воды, вытерся и стал ждать. Сначала не происходило ничего, но потом медленно, как публика, стекающаяся поглазеть на уличного жонглера, кровь прилила в район его гениталий.

– Котик! Пора!

Голая и, несмотря на морщины, прекрасная Катя вошла, села на Антона, обхватила его ногами и погладила по щеке. Он не брился всего один день, но такое впечатление, что целую неделю.

– Теперь ты мне веришь? – спросил он.

Она кивнула, и они медленно, нежно, с наслаждением занялись любовью.

Микву они покинули порознь (Антон из мужского отделения, Катя – из женского), порознь вернули банщице ключи и взялись за руки только на улице.

Вечером Катя полила на подоконнике цветы, удобрила почву кусочками размягченного в воде черствого хлеба, проверила, готов ли творог, подвешенный в мешочке на оконную ручку, и вышла на балкон. Антон вынес стул и сел рядом с ней. По пути он погасил единственную лампочку, освещавшую балкон. Чтоб светили только звезды.

Катя откинулась на спинку стула.

Обычно Антон тоже откидывался на спинку стула. Обычно в этот час они слушали концерт ре минор. В исполнении оркестра шакалов.

Но не сегодня.

«Красный орел! Красный орел!» – грохотала система оповещения секретной базы, сзывающая солдат на учения. Антон наклонился вперед.

– На моего отца кто-то донес, – сказал он, когда стихла сирена. – Вначале мы не знали, кто это сделал. Доносчик написал, что он прячет продукты, и ночью… Ночью за ним пришли люди в форме, от которых воняло мерзлой картошкой. Они колотили в дверь, и папа пошел открывать. Он был в синей пижаме. Они велели ему одеться и собираться на допрос. Мама заплакала, а он сказал: «Даша, это же просто допрос. Я скоро вернусь». И все.

– Что «все»?

– Больше мы его не видели.

– Теперь я понимаю, почему ты не любишь солдат.

– Ничего ты не понимаешь, – зло пробурчал Антон.