Ержан Мырзакулов – Глубокие трещины: Когда рушится привычный мир (страница 13)
Голос был официальным, чистым, и звучал с той недостижимой уверенностью, которая осталась в прошлом мире. Это было обращение вновь сформированного «Временного Административного Совета Восстановления» (ВАСВ). Голос сообщал, что кризис управления преодолен, что начинается «Этап Упорядоченного Восстановления». Национальная гвардия устанавливает контроль над основными транспортными артериями. Создаются «Центры Репатриации и Восстановления» (ЦРВ) в крупных городах.
И затем прозвучало то, что все хотели и боялись услышать: «Всем гражданам, находящимся в зонах нестабильности, рекомендуется пройти регистрацию в ближайшем ЦРВ для последующей эвакуации в организованные поселения с гарантированным снабжением, медицинским обслуживанием и защитой. Эвакуация является добровольной, но рекомендуется как единственный безопасный путь к полной реинтеграции в восстанавливающееся общество.»
В гостиной дома Кларков, где все собрались у радиоприемника, воцарилась оглушительная тишина. Потом взорвалась буря эмоций.
– Они живы! Правительство! Они придут за нами! – закричала одна из женщин, рыдая от облегчения.
– Добровольная? Гарантированное снабжение? – скептически хмыкнул Хендерсон. – А кто будет снабжать? Откуда еда? Откуда лекарства? Это ловушка. Или дурацкая пиар-акция. Они не смогут накормить миллионы.
– Но это шанс! – вскрикнул Том, и в его глазах впервые за месяцы загорелся настоящий, живой огонь надежды. – Шанс вернуться к нормальной жизни! Для Люка! Для всех детей!
Все заговорили разом. Старая мечта о спасении, о возвращении, которую они вроде бы похоронили, вдруг восстала из пепла с невероятной силой.
Джонатан молчал. Он смотрел на лица: на слезы надежды, на скептические гримасы, на растерянность. И он смотрел на Кэсси. Она смотрела не на радио, а на них всех. На их общину.
Когда шум стих, все взгляды обратились к нему. К их лидеру.
– Завтра, – сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово, – мы соберемся и решим. Каждый взрослый получит один голос. Но прежде чем голосовать… я хочу, чтобы каждый ответил себе на два вопроса. Первый: что мы построили здесь? И второй: готовы ли мы обменять это на обещание и очередь в лагере для беженцев?
Он не стал агитировать. Он знал, что некоторые уйдут. Возможно, многие. Это был самый тяжелый выбор. Не между жизнью и смертью. Между двумя видами жизни. Между зависимым, но, возможно, безопасным прошлым и трудным, опасным, но своим – будущим.
Ночь была самой долгой. Люди шептались семьями, спорили, плакали. Джонатан и Элла сидели на своем матрасе, держась за руки. Они уже знали свой ответ. Они не могли бросить сад, который поливали потом. Школу, которую построила их дочь. Сообщество, которое собрали по крупицам. Они оставались. Но они уважали право других выбрать иной путь.
На рассвете, когда они вышли на импровизированную площадь перед домом, чтобы проголосовать, они увидели, что на столе для голосования, рядом с двумя банками для камешков («Остаемся» и «Идем в ЦРВ»), лежал третий предмет.
Маленький, только что сорванный росток кукурузы с их поля. Его положила туда Кэсси. Без слов. Просто напоминание о том, что они выращивали, и что могло погибнуть, если за ним будет некому ухаживать.
Голосование началось. Каждый подходил, брал камешек и, задержавшись на мгновение над тремя символами – банкой, банкой и зеленым ростком, – делал свой выбор. Выбор не просто за себя. Выбор за ту жизнь, которую они, вопреки всему, сумели посеять среди руин.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: РАСХОЖДЕНИЕ
Часть 1: Подсчет
Тишина во время подсчета голосов была тяжелее любого приговора. Три банки стояли на столе: две для голосов, одна с ростком кукурузы как немой свидетель. Джонатан и Хендерсон пересчитывали камешки с лицами, не выражающими ничего. Элла записывала результат на обрывке бумаги.
Когда последний камешек лег в кучку, Джонатан поднял взгляд. Все замерли, вглядываясь в него, пытаясь прочесть ответ по малейшей тени на его лице.
– Остаемся, – произнес он четко. – Двадцать три голоса.
Он сделал паузу, давая цифре проникнуть в сознание.
– Идем в Центр Репатриации… девятнадцать.
Разница в четыре голоса. Сообщество оставалось целым, но расколотым. Не громкими криками, а тихим, ледяным водоразделом, который теперь проходил между соседями, друзьями, даже семьями.
Первой разрыдалась Сара. Ее муж Грег голосовал за уход. Они сидели в разных углах площади. Том молча обнял Дженни и кивком дал понять – они уходят. В его глазах была решимость, смешанная со стыдом. Еще несколько семей опустили головы или отвернулись. Это были не предатели. Это были люди, выбитые из сил, те, кто больше не верил, что могут строить будущее на пепле. Они верили в старую сказку о спасении свыше.
Часть 2: Договор ухода
Джонатан собрал тех, кто уходил. Не для упреков. Для протокола.
– У вас есть право на ваш выбор, – сказал он, и голос его был сухим и официальным, чтобы не дрогнуть. – Но у нас есть договоренность с «Шестеренкой» и общие ресурсы. Вы не можете взять оружие из общего арсенала. Вы можете взять личные вещи и пропорциональную долю из текущих запасов еды – на три дня пути. Больше мы не можем себе позволить.
– Три дня? Это ничего! – возмутился один из уходящих.
– Это больше, чем мы оставляем себе на тот же период, – холодно парировал Хендерсон. – Вы выбираете путь, где, как вы верите, вас накормят. Мы остаемся здесь, где нужно сеять и охранять. Ваша доля в будущем урожае равна нулю. Справедливо.
Был составлен список уходящих и подписан договор – грубая расписка на обороте карты, где они отказывались от всех прав и претензий на имущество и ресурсы общины в обмен на провизию и свободный уход. Это был жестокий, но необходимый акт. Чтобы те, кто оставался, не чувствовали себя обобранными, а уходящие не питали иллюзий о возврате.
На прощание было мало слов. Объятия были краткими, глаза избегали встреч. Том, проходя мимо Джонатана, остановился.
– Я… я должен дать шанс Люку. На нормальную жизнь.
– Я знаю, – сказал Джонатан. – Береги их.
Больше сказать было нечего. Две группы, когда-то бывшие одним целым, развернулись спиной друг к другу. Уходящие пошли на восток, к указанным в передаче координатам. Оставшиеся наблюдали с крыш, пока последняя фигура не скрылась за поворотом улицы. Не было ни злорадства, ни тоски. Была пустота и тяжелая работа, которую теперь предстояло делить на меньшее число рук.
Часть 3: Первый ветер
Через неделю после ухода группы, как и обещала «Шестеренка», прибыла техническая бригада с компонентами для ветряка. Это была не готовая конструкция, а набор тщательно подобранного хлама: лопасти, снятые с промышленного вентилятора, старый автомобильный генератор, шестерни, тросы, металлические трубы. И чертежи. Подробные, от руки, с пояснениями.
Работа закипела. Лео стал прорабом. Все, кто мог держать инструмент, работали на самом высоком холме в их районе, где ветер гулял свободно. Это был не просто монтаж. Это была учеба. Инженеры из «Шестеренки» (два молчаливых, сосредоточенных мужчины) не делали за них. Они показывали, объясняли, проверяли. Они передавали знание.
Через десять дней башня высотой в десять метров была готова. Лопасти, покрашенные в тусклый серо-зеленый цвет для маскировки, медленно повернулись под порывом ветра. Генератор издал довольное урчание. Провода потянулись к дому Кларков, где к аккумуляторной батарее (собранной из четырех старых автомобильных аккумуляторов) был подключен самодельный контроллер заряда.
Вечером того дня в «Классной комнате» загорелась не свеча, а настоящая светодиодная лампа. Тусклая, экономная, но это был
Часть 4: Гонец
Еще через две недели на их периметр вышел гонец. Не из «Шестеренки». Извне. Это был молодой парень, изможденный, в рваной форме Национальной гвардии, без оружия. Его привел патруль, и он едва держался на ногах.
Его история была обрывочна и страшна. Он был частью конвоя, сопровождавшего одну из первых групп «репатриантов» в заявленный ЦРВ. Конвой попал в засаду. Не бандитов. Что-то организованное, в камуфляже, с серьезным вооружением. Это была не попытка ограбления, а целенаправленное уничтожение. Ему чудом удалось бежать. Он бродил несколько дней, пока не наткнулся на их укрепления.
– Лагерь… – прошепелявил он перед тем, как потерять сознание от истощения и ран. – Лагерь… это ловушка… или кладбище… не знаю… не дошли…
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Те, у кого ушли родные, застыли в ужасе. Те, кто остался, почувствовали ледяной укол в груди – смесь ужаса за других и страшного, невысказанного облегчения, что их здесь нет.
Миссис Гарсия и Айрис занялись раненым. Пуля прошла навылет через мягкие ткани плеча, но началось заражение. У них были антибиотики, оставшиеся после истории с Томом. Спор был жестоким: тратить ли драгоценные лекарства на незнакомца, который может умереть в любом случае? На человека, который принес страшную весть, способную подорвать дух общины?
– Он солдат, – сказал Хендерсон. – Он может знать что-то полезное. Тактику, расположение сил, признаки засад.