Эрве Теллье – Аномалия (страница 47)
– И все-таки, Филомед, – говорит ведущая, – это не совсем одно и то же, существуем мы на самом деле или виртуально.
– Простите, но именно что одно и то же: я мыслю, и следовательно, будь я хоть мыслящая программа, я существую. Я точно так же испытываю любовь и боль, и я тоже умру, дико извиняюсь. Мои действия имеют равные последствия, виртуальный мой мир или реальный.
– Филомед, рядом с вами сидит писатель Виктор Месель, его “Аномалия” и так стала культовым романом, а уж теперь и подавно. Виктор, вы находились на борту того самолета, мы знаем, что ваш “двойник” покончил с собой, вы только что дали пресс-конференцию, и мы благодарим вас за то, что сейчас вы здесь, с нами. Какой вам представляется судьба продублированных пассажиров?
– Нас более двухсот человек, и все мы знаем, какой путь выбрали наши “двойники” в период с марта по июнь, и, возможно, сожалеем о таком выборе. Кто-то предпочел бы поступить иначе или лучше, чем они, или вообще сделать нечто совсем другое. Но лично мне не пришлось оказаться лицом к лицу с самим собой. Хотя…
Писатель вытаскивает из кармана два красных кирпичика.
– Отец умер более тридцати лет назад, и с тех пор я ношу в кармане вот такой кирпичик. Это ни фетиш, ни талисман. Просто несколько граммов воспоминаний, почти привычка. Мне вернули кирпичик, который держал при себе Виктор, совершивший самоубийство, и теперь у меня их два. Я забыл, какой из них чей, и соединил их. Затрудняюсь сказать, что они символизируют, но мне кажется, что у меня стал богаче выбор, что я свободнее, чем когда-либо. Несмотря ни на что, мне не очень нравится слово “судьба”. Это всего-навсего мишень, нарисованная постфактум в том месте, куда вонзилась стрела.
Анн Вассер, журналистка из “Таймс литерари сапплемент”, сидящая в зале, смеется. Ей больше нравится другая шутка – для того, чтобы стрела попала в цель, она должна сначала промазать по всем остальным точкам. В апреле, узнав о смерти Виктора, она была ошеломлена и опечалена, и неожиданная сила этого чувства удивила ее. Конечно, она обратила на него внимание в Арле, его выступление показалось ей умным и острым; за ужином он то и дело подкатывал к ней, и ее тронули его мальчишеские приемчики. Тогда она была вся в романе, и ей не хотелось на него отвлекаться. Потом она с досадой вспоминала об этой минуте слабости, легкомыслия, самодовольства, злилась, что понравилась ему, злилась именно потому, что он ей понравился. Она даже уехала из Арля раньше, чем планировала, стыдясь своего эгоистичного и вздорного желания, ей претило изменять, наслаждаться, причинять боль и в итоге не знать, где она ночует. Она просто сбежала. На какое-то мгновение она подумала, что муки совести предпочтительнее сожалений, но так и не попыталась найти предлог, чтобы отыскать этого переводчика Гончарова. Она истолковала его чудесное “воскрешение” как знак, непонятный, но все же знак. Будучи литературным обозревателем, она добилась от главного редактора “Таймс” разрешения заменить на пресс-конференции специального корреспондента. И вот теперь она смотрела на мужчину, который мог стать на долгое время именно что ее судьбой.
– А скажите мне, Филомед, – продолжает ведущая, – как бы вы себя повели в этой ситуации?
– Во-первых, вряд ли я бы долго испытывал ощущение нереальности. Усомнись я в своем существовании, я просто ущипнул бы себя. Во-вторых, пусть даже мой двойник – нелицеприятное зеркало, прежде всего это единственное существо, которое знает обо мне все, знает все мои секреты. Такая незащищенность, вероятно, побудила бы меня измениться или удрать. Наконец, нельзя жить вдвоем одной жизнью, кто-то неминуемо окажется лишним. Я бы, наверное, подумал: как это все суетно – квартира, работа, вообще предметный мир… Я сосредоточился бы на своей сокровенной сущности, на том, что мне следует сохранить любой ценой. У меня есть дочь, я люблю одну женщину, и, говоря “моя жена”, “моя дочь”, я знаю, что именно вкладываю в местоимение “моя”… Если бы мне пришлось поделиться ими, я, видимо, научился бы воспринимать эту жажду обладания как нечто относительное. То есть на самом деле я не знаю, как бы себя повел.
– Как вы объясните заявление Папы Франциска?
– Извините, но я понятия не имею, что сказал Папа.
– Цитирую: “Бог посылает человечеству знак Своего божественного всемогущества, дает возможность склонить пред ним голову, подчиниться Его законам”.
– Прямо так и сказал?
– Сегодня утром.
– Ну, типа покайтесь, бедные грешники. Да простит меня Папа, но я ожидал от него чего-нибудь покруче. Впрочем, все религиозные деятели на это заточены: “Вот наши убеждения, давайте подверстаем под них факты”. Они, как вольтеровский Панглосс, верят, что носы созданы, чтобы носить очки, и поэтому у нас есть очки. В этом деле я не услышал глас Божий и не видел, чтобы Он появился на небесах. Если Он имел что нам сказать, надо было ловить момент. Раз уж на то пошло. Нет, единственный истинно философский и научный подход состоит в следующем: “Вот факты, давайте посмотрим, какие допустимы выводы”.
– Виктор Месель, вы можете предсказать, что теперь будет с остальными пассажирами?
– Ничего.
– Что, простите?
– Ничего. Ничего не изменится. Мы проснемся утром, пойдем на работу, потому что квартплату никто не отменял, будем есть, пить, заниматься любовью, как раньше. И вести себя так, как будто мы настоящие. Мы не желаем видеть ничего, что могло бы доказать, что мы заблуждаемся. Это так по-человечески. Мы чужды рациональности.
– Слова Виктора Меселя в каком-то смысле перекликаются с тем, что вы, Филомед, в своей утренней колонке в “Фигаро” называете нашим стремлением уменьшить “когнитивный диссонанс”?
– Да. Мы готовы исказить реальность, если альтернатива – проиграть совсем. Мы хотим получить ответ на всё, даже на самые мелкие наши тревоги, и возможность мыслить мир, не ставя под сомнение наши ценности, эмоции, поступки. Возьмем изменение климата. Мы никогда не прислушиваемся к ученым. Мы без конца выбрасываем виртуальный углерод из ископаемого топлива, виртуального или нет, разогреваем атмосферу, виртуальную или иную, и наш вид, опять же виртуальный или нет, скоро вымрет. Все застыло. Богатые очень рассчитывают спастись одни вопреки здравому смыслу, а остальным придется жить надеждой.
– Виктор Месель, вы согласны с Филомедом?
– Конечно. Помните Пандору и ее ящик?
– Да, – удивляется модератор. – Но при чем тут она?
– А вот при чем: как вы знаете, Прометей похитил огонь с Олимпа, и Зевс, чтобы отомстить ему и всем нечестивцам, предложил его брату Эпиметею руку Пандоры. В ее приданое Зевс подсунул подарок, загадочный ящик, а на самом деле сосуд, запретив ей открывать его. Но она, сгорая от любопытства, решила ослушаться. И тогда из сосуда вылетели запертые там несчастья человеческие: старость, болезни, война, голод, безумие, нищета… Только одна напасть не торопилась, хотя, возможно, такова и была воля Зевса. Помните, как она называется?
– Нет. Просветите нас, Виктор Месель.
–
– Понятно, – говорит ведущая. – А вы, Филомед, считаете, что сегодня именно это и происходит, что каждый из нас находит способ поладить с предлагаемой реальностью, не так ли?
– Да. Именно так. С вашего позволения, процитирую Ницше: “Истины – это иллюзии, об иллюзорности которых все позабыли”. В данном случае наша планета столкнулась с новой истиной, ставящей под сомнение все наши иллюзии. Нам, несомненно, послан знак. Увы, мыслительный процесс требует времени. Ирония заключается в том, что наша виртуальная сущность накладывает на нас, возможно, еще больше обязательств по отношению к ближнему, к нашей планете. Коллективных обязательств, прежде всего.
– Почему это?
– Потому что, – как сказал один математик, – данный тест не предназначен для нас как индивидуумов. Симуляции важен океан, ей плевать на движение каждой отдельно взятой молекулы воды. Симуляция ждет реакции всего рода человеческого. Верховного спасителя не будет. Мы должны спасти себя сами.
Три письма, два мейла, одна песня, абсолютный ноль
На конверте значится: “Эби и Джоанне Вассерманам”, и Джоанна узнает свой собственный почерк, мелкий, убористый. Эби вскрывает его, в нем лежит вчетверо сложенный лист бумаги и еще два запечатанных письма.