Эрве Теллье – Аномалия (страница 39)
– Что касается детей, да, именно, – повторяет она, и от ее голоса веет холодом, – мы скажем, что ты был на реабилитации. Им так будет легче.
Она не добавила: “Не хочу, чтобы дети хоронили отца дважды”.
– Я постараюсь вылечиться, Джоди. Ради Грейс, ради Бенджамина, ради тебя.
– Ага.
– И ради себя тоже. Все-таки.
Она поднимает на него глаза. Дэвид пытается рассмешить ее, но у нее ни на что нет сил. Она погружается в его взгляд, чтобы вновь обрести его, чтобы прогнать отчаяние, которое уже не отпускает ее. Он протягивает ей руку, она берет ее, он сжимает ей пальцы, она узнает его тепло, его привычку поглаживать их большим пальцем.
– Это правда, что ли, ты, – наконец спрашивает она.
Впрочем, это даже не вопрос. Она и не сомневалась. Дэвид не отвечает, он смотрит на нее с жадной нежностью, как будто заранее хочет запечатлеть ее в памяти, как будто дни его уже сочтены.
Они не замечают Пола у входа в сад, Пола, с помутившимся от печали взглядом. Медсестра передает ему записку. Не слышат они и приказа, отданного офицером ФБР.
Время течет, и оно укрощает страдание.
Карп выпрыгивает из воды, падает обратно, и они вздрагивают от громкого всплеска.
Вудс vs Вассерман
Как в человеке умещается столько слез? Обе Джоанны плачут и думают об одном и том же. Столько слез.
Они впятером сидят в просторной мастерской Эби Вассермана, заваленной эскизами и рисунками гуашью, – психологи из ФБР неловко взгромоздились на высокие табуреты, первая Джоанна сидит в кресле, вторая на стареньком диване, рядом с Эби, но он так ошарашен, что не может найти слов. Не задумываясь, художник сел со “своей” Джоанной и теперь угадывает отчаяние во взгляде другой. Эта женщина – тоже та, которую он обнял три месяца назад, когда она вышла с рейса Париж – Нью-Йорк. Ему бы надо поцеловать ее, утешить. Но увы. Он просто окаменел.
Долгое время они сидят неподвижно, не в силах произнести ни звука.
– Мне лучше выйти, – внезапно говорит одна из Джоанн, и они обе разом встают, открывают застекленную дверь на большой балкон. Эби следует за ними.
Вот они стоят на солнце, с покрасневшими глазами, пытаясь отдышаться. Джоанна всегда свято верила в целительную силу свежего воздуха, никогда не сомневалась, что ветер, небо и облака приносят ответы, как аисты – детей. В детстве, когда мир ей сопротивлялся, она уединялась в парке между Вест и Провиденс. Что было духу Джоанна бежала по асфальтированной дорожке, пока ее легкие не взрывались, тогда ей приходилось с бьющимся сердцем бросаться на спину, раскинув руки в подстриженной траве. Вселенная проникала в нее с каждым вдохом, и мало-помалу она вновь сливалась с ней. Но мерцающие клены Кэрролл-стрит не могут предложить им никакого простого решения. Одна Джоанна сморкается, медленно дышит, пытаясь успокоиться. Другая утирает глаза.
– Я не хочу красть твою жизнь, – говорит первая, хлюпая носом.
– И я не хочу.
– И свою тоже не хочу потерять.
Одна из Джоанн поворачивается к Эби:
– Скажи что-нибудь.
Он подскакивает. Его взгляд постоянно блуждает от Джоанны к Джоанне. Их можно отличить только по едва округлившемуся животу первой.
– Простите. Я потрясен. Я… не знаю, что сказать.
Он опускает глаза, смотрит на татуировку на своем запястье: две пальмы на дюне. Это напоминание об истории его деда – в детстве Эби увидел на руке старика слово
– Так мы поженились? И живем здесь? – спрашивает Джоанна Джун. – Как прошла наша свадьба?
“Мы”, “наша” она произносит не нарочно, но даже в речи устанавливает некое равновесие между Джоанной Вудс и Джоанной Вассерман, которая носит ребенка Эби. Она не самозванка, не извращенка, а просто несчастная и всеми забытая.
Летний ветерок колышет серебристую листву, шум машин становится глуше. “Когда дуют ветры, они же откуда-то приходят”. Почему вдруг ей вспомнились эти строки, Джоанна не знает.
– Непонятно, что нам делать. С юридической точки зрения… – робко начинает первая.
Нет такого прецедента, – собирается ответить вторая и тут же думает: черт, она вылитая я, сразу подумала о правовой стороне вопроса. Она вспоминает о процессе Мартена Герра во Франции, в шестнадцатом веке. Самозванец Арно дю Тиль под видом Герра появляется в его родной деревне, живет с его женой и убеждает каждого встречного-поперечного, что он и есть тот, за кого себя выдает. Но по невероятному стечению обстоятельств Мартин Герр возвращается, и самозванец оказывается на виселице. Какой смысл говорить об этом, думает Джоанна, догадываясь, что в тот же самый момент этот случай пришел на ум и другой.
– Это тут ни при чем, – шепчет она.
Наступает тишина, в застекленную дверь тихо стучат, они все втроем разом оборачиваются к агентам ФБР, но те, то ли пугливые, то ли запуганные, не осмеливаются выйти на балкон.
– Сделайте себе кофе, – предлагает Эби, чтобы избавиться от них.
– А что Эллен? – спрашивает Джоанна Джун. – Как она?
– Все в порядке, она сегодня на процедурах. И… мне пришлось согласиться на место в “Дентон & Ловелл”. Я занимаюсь делом “Вальдео”, процесс гептахлора.
– Да ладно? С этим подонком Прайором? Ты… Я пошла на это?
– Он не подонок, это просто расхожее мнение, потому что он миллиардер.
Джоанна Джун в курсе. Это очевидная нелепость. Конечно, она поступила бы так же, чтобы заплатить за лечение, но еще и потому, что это все-таки, как ни крути, “Дентон & Ловелл”… Она машинально протягивает руку Эби, и он так же машинально сжимает ее. Заметив этот жест, вторая Джоанна начинает задыхаться, ужасная боль раздирает ей грудь. Ее сестра навсегда останется ее сестрой, но нового Эби у нее не будет. Одна любовь множится до бесконечности, другая неделима.
– Это ужасно. – Эби берет за руку и ее. – Я не люблю вас обеих. Я люблю одну женщину, ее зовут Джоанна.
Ему трудно говорить. Слезы, блестевшие у него в глазах, теперь безудержно текут по щекам. Столько слез.
Один ребенок, две мамы
Двумя днями ранее Отдел психологических мероприятий ФБР передал спецслужбам дружественных стран свой протокол из пяти пунктов: подготовка, информирование, встреча, наблюдение и защита. Но все эти регламенты ничего не решают: в неприметном парижском особняке, который СВДК[35] сохранила, поменяв вывеску, в комнате с задернутыми тюлевыми занавесками, выходящей на парк Монсо, две Люси Богарт уже четверть часа проходят очную ставку друг с другом, и с первых же мгновений они сцепились не на шутку.
Это тотальная война. Люси Джун, вернувшись во Францию, сразу поняла, что ее не избежать. Люси Марч настроена так же категорически. Ее сын, их сын, квартира, фильмы, которые сейчас в работе, все, вплоть до шмоток, становится предметом кровопролитных сражений и дурацких стычек.
Психологи ожидали чего-то в этом роде: вот уже десять лет как Люси и ее сын живут вдвоем в замкнутом пространстве любви и нежности, молодая женщина никогда не рассматривала возможность совместной опеки с отцом ребенка, юным оболтусом, испугавшимся отцовства, который не пожелал заняться воспитанием сына и соблаговолил им хоть как-то заинтересоваться всего несколько лет назад. И что, теперь прикажете договариваться с этой другой Люси, безропотно смиряться с невыносимостью разлуки? Ни одна из них не согласится положить свою жизнь на алтарь пресловутого “душевного равновесия” ребенка, любимой присказки детских психиатров, ничего в этом не смыслящих. В материнской любви чудовищный эгоизм яростно борется с самой лучезарной щедростью.
– Луи не готов, – твердит Люси Марч.
– Он мой сын, – упорствует Люси Джун. – В той же степени, что и твой.
Люси Марч упрямо смотрит в пол. И отвечает, не поднимая головы:
– Важнее всего его душевное равновесие. Я против.
Против? Что значит “против”? По какому праву ей запретят видеться с сыном? Она не понимает, что она тоже его мать? Что она не менее законна? Люси Джун в ярости, она не может с собой совладать. И конечно, от точно такой же ярости бледнеют щеки второй Люси, от той же ярости дрожит и ее голос.
– Я больше ни одной ночи не останусь в отеле, – кричит Люси Джун. – У меня есть квартира. Вы вообще соображаете, каково мне? – Она делает глубокий вдох. – У меня ты жить не будешь.
Одна из психологинь еле слышно хмыкает. Тут нужен брачный консультант, специалист по разводам. Она собирается вмешаться, но тут Люси Джун неохотно добавляет: