Эрнст Юнгер – Рабочий. Господство и гештальт; Тотальная мобилизация; О боли (страница 43)

Причина всех этих явлений заключается в том, что XIX век представлял себе нации по образцу индивидов; это гигантские индивиды, руководствующиеся «моральным законом в них», и потому они лишены возможности образовывать настоящие империи. Высшего суда права или власти, который бы ограничивал или согласовывал их претензии, не существует, — эту задачу, скорее, берет на себя механическая сила природы, а именно естественное равновесие. Усилия наций, претендующих на легитимность за пределами своих границ, обречены на провал потому, что они становятся на путь чистого развертывания власти. То, что почва здесь с каждым шагом становится все более непроходимой, объясняется тем, что власть нарушает границы отведенной для нее правовой сферы и тем самым проявляется как насилие, вследствие чего, в сущности, уже не воспринимается как легитимная.

Усилия общества, претендующего на то же самое, следуют обратным путем; они пытаются расширить сферу права, для которой не отведена никакая властная сфера. Так возникают объединения типа Лиги Наций — объединения, чей иллюзорный контроль над огромными правовыми пространствами находится в странной диспропорции с объемом их исполнительной власти.

Эта диспропорция породила в наше время ряд новых явлений, в которых следует усматривать признаки гуманистического дальтонизма. Благодаря ему получила развитие процедура, которую с необходимостью должно было повлечь за собой теоретическое конструирование таких правовых пространств, а именно, процедура последующей юридической санкции уже совершенных актов насилия.

Так сегодня появилась возможность вести войны, о которых никому ничего не известно, потому что сильнейший любит изображать их как мирное вторжение или как полицейскую акцию против разбойничьих банд, — войны, которые хотя и ведутся в действительности, но ни коим образом не в теории. Та же слепота наблюдается и в связи с разоружением Германии, которое как акт силовой политики столь же понятно, сколь подло оно в том обосновании, которое подводится под этот акт. Эту подлость может превзойти только подлость немецкого бюргерства, пожелавшего участвовать в Лиге Наций. Но довольно, — для нас важно лишь показать, что тождество власти и права не может быть достигнуто путем расширения принципов XIX века. Позднее мы увидим, не открываются ли для этого возможности иного рода.

55

В отношении средств, — а о них мы здесь и говорим, — устремления империалистического характера выступают как попытки добиться монопольного управления техническим аппаратом власти. В этом смысле мероприятия по разоружению, о которых только что шла речь, вполне закономерны; закономерно, в частности, то, что они стремятся не только сократить конкретный арсенал, но и парализовать потенциальную энергию, которая производит такие арсеналы. Эти посягательства направлены уже не против специального, а против тотального характера работы.

На основании предшествующих размышлений нам будет несложно выявить источник заблуждения, порождающий эти усилия. Этот источник заблуждения имеет, с одной стороны, принципиальную, с другой — практическую природу.

В принципиальном плане нужно заметить, что монополизация средств, причем даже там, где она выступает как чисто торговый процесс, идет вразрез с сущностью либерального национального государства. Национальное государство не может обходиться без конкуренции, и этим объясняется тот факт, что Германию разоружили не полностью, а оставили ей как раз столько солдат, кораблей и пушек, сколько требовалось для поддержания по крайней мере иллюзорной конкуренции. Идеалом либералистского пространства является не открытое, а завуалированное превосходство и, соответственно, завуалированное рабство; гарантом универсального состояния выступает именно более слабый конкурент, — тот, кто занимает подчиненное положение в экономике, обеспечивает его благодаря владению небольшим садовым участком, тот, кто более слаб в политическом плане — благодаря подаче избирательных бюллетеней. Это бросает свет на тот совершенно несоизмеримый интерес, который мир проявляет к строительству даже самого малого немецкого линкора, — все объясняется потребностью в стимулирующих средствах. Это бросает свет также и на важную систематическую погрешность, которая заключается в том, что эту страну лишили всех колоний; небольшая уступка в южной части Тихого океана, в Китае или в Африке намного лучше гарантировала бы ситуацию, и очень вероятно, что подарок данайцев вскоре попытается исправить эту ошибку.

Сюда относится и одна из парадоксальных возможностей, порожденных нашим временем, а именно та возможность, что в результате разоружения будет нарушено монопольное владение средствами власти. Этот процесс подобен выпадам против золотого стандарта или отказу от участия в парламентской системе; в эту особую форму власти и в ее существенное значение уже не верят и — выходят из игры. Правда, такая процедура доступна лишь революционным властям, да и то лишь в совершенно определенные моменты. Одним из признаков такого рода властей является то, что у них есть время и что оно играет им на руку. Канонада в Вальми, мир в Брест-Литовске в той же мере являются определениями сформировавшейся исторической власти, в какой выпадают из сферы потенциальной революционной энергии, которая под покровом договоров и поражений только и начинает развертывать свои подлинные средства. Сигнатура революции имеет столь же сомнительную силу, сколь мало легитимно ее прошлое.

Тут мы затронули самую суть монополизации техники, в той мере, в какой она выступает как ничем не прикрытое средство власти. Эта суть заключается в том, что либеральное национальное государство вообще не способно на такую монополизацию. В этой сфере владение техническим арсеналом обманчиво, и это происходит оттого, что техника по своей сущности не есть средство, отведенное для нации и приспособленное к ее нуждам. Скорее, техника есть тот способ, каким гештальт рабочего мобилизует мир и совершает в нем революцию. Получается, что, с одной стороны, мобилизация нации приводит в движение более разнообразные и многочисленные силы, чем входило в ее намерения, в то время как, с другой стороны, разоруженная ее часть необходимым образом оттесняется в те опасные и непредсказуемые пространства, где в хаотичном нагромождении спрятано оружие революции. Однако сегодня есть лишь одно революционное пространство, и оно определяется гештальтом рабочего.

Вследствие этого в Германии, положение которой рассматривается тут лишь в качестве примера, возникла следующая ситуация: монополия на средства власти, установленная державами, вышедшими с победой из мировой войны, признается представителями либерального национального государства, причем в той мере, в какой дозволенные властные уступки, то есть армия и полиция, выступают как исполнительные органы, действующие по поручению этих иностранных монополий. В случае задержки с выплатой дани или вооружения определенных частей народа или страны, это немедленно стало бы очевидно, и уже не кажется удивительным после того пережитого нами спектакля, когда так называемые немецкие военные преступники были в оковах приведены немецкой полицией к высшему суду этой страны. Этот наглядный пример лучше всего демонстрирует, насколько либеральное национальное государство стало для нас иностранным и даже всегда было таковым. Это говорит о том, что средства этого государства стали совершенно недостаточными и что ни в чем нельзя полагаться ни на них, ни на то шовинистическое и национал-либеральное мелкое бюргерство, которое после войны появилось также и в Германии.

Ныне существуют вещи, обладающие большей взрывной силой, чем динамит. То, в чем мы увидели задачу единичного человека, составляет сегодня и одну из задач нации; она состоит в том, чтобы отказаться от индивидуального образца и постичь себя как представителя гештальта рабочего. Как именно осуществляется этот переход, подлежит детальному рассмотрению в другом месте. Он знаменует уничтожение поверхностного либерального слоя, которое, в сущности, лишь ускоряет его самоуничтожение. Он знаменует также и превращение национальной сферы в стихийное пространство, в котором только и можно обрести новое сознание власти и свободы и в котором говорят на ином языке, нежели язык XIX века, — на языке, который уже сегодня понимают во многих уголках земли и который, стоит только ему зазвучать в этом пространстве, будет понят как сигнал к восстанию.

Лишь перед лицом такого пространства станет ясно, насколько легитимна существующая монополия на средства власти. Станет ясно, что технический арсенал гарантирует либеральному государству лишь частичную безопасность, что уже было доказано в том числе и исходом мировой войны. Не существует оружия самого по себе, форма любого оружия определяется как тем, кто его носит, так и объектом, противником, которого оно должно поразить. Меч может пробить доспехи, но проходит сквозь воздух, не оставляя в нем следа. Порядок Фридриха был непревзойденным средством против линейного сопротивления, однако в лице санкюлотов он встретил противника, который пренебрег правилами искусства. Подобное иногда случается в истории, — и это означает, что началась новая партия, где козырной становится другая карта.