Эрнст Теодор – Рождественские истории (страница 10)
– Мама! Мама! Ах, как хорошо тут, мама! – кричит ей мальчик, и опять целуется с детьми, и хочется ему рассказать им поскорее про тех куколок за стеклом.
– Кто вы, мальчики? Кто вы, девочки? – спрашивает он, смеясь и любя их.
– Это «Христова ёлка», – отвечают они ему. – У Христа всегда в этот день ёлка для маленьких деточек, у которых там нет своей ёлки… – И узнал он, что мальчики эти и девочки всё были всё такие же, как он, дети, но одни замёрзли ещё в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников, другие задохлись у чухонок, от воспитательного дома на прокормлении, третьи умерли у иссохшей груди своих матерей, во время самарского голода, четвёртые задохлись в вагонах третьего класса от смраду, и все-то они теперь здесь, все они теперь как ангелы, все у Христа, и он сам посреди их, и простирает к ним руки, и благословляет их и их грешных матерей… А матери этих детей все стоят тут же, в сторонке, и плачут; каждая узнаёт своего мальчика или девочку, а они подлетают к ним и целуют их, утирают им слёзы своими ручками и упрашивают их не плакать, потому что им здесь так хорошо…
А внизу наутро дворники нашли маленький трупик забежавшего и замёрзшего за дровами мальчика; разыскали и его маму… Та умерла ещё прежде его; оба свиделись у Господа Бога в небе.
И зачем же я сочинил такую историю, так не идущую в обыкновенный разумный дневник, да ещё писателя? А ещё обещал рассказы преимущественно о событиях действительных! Но вот в том-то и дело, мне всё кажется и мерещится, что всё это могло случиться действительно, – то есть то, что происходило в подвале и за дровами, а там о ёлке у Христа – уж и не знаю, как вам сказать, могло ли оно случиться, или нет? На то я и романист, чтоб выдумывать.
Софья Толстая. Куколки – скелетцы
Посреди главной улицы города Т… была небольшая игрушечная лавка старичка Сушкина. Добрый старичок с бритым лицом, покрытым мелкими морщинками, часто сидел на скамеечке перед своей лавкой, ласково кланялся знакомым детям и зазывал их что-нибудь купить или просто посмотреть на игрушки и поболтать.
Сам он не продавал, а был у него в лавке мальчик Саша, проворный и плутоватый юный приказчик. Он показывал игрушки, завёртывал их, торговался с покупателями, запрашивал большую цену, уступал и любил разговаривать с господами. Когда долго не бывало покупателей или хозяин уходил из лавки, Саша выбирал лучшую гармонию и играл много разных пьес. Знакомые дети, гуляя по главной улице со своими гувернантками и нянями, любили заходить в игрушечную лавку и слушать Сашины пьесы.
– «Трепака» сыграйте, Александр Иванович, – просили дети, – или «Барыню», или «Сени мои сени», – и Саша играл, махая головой и пристукивая ножкой. Он играл и «Польку-венгерку», и «Вот мчится тройка удалая», и много других вещей.
Подходило Рождество. Старик Сушкин заказал игрушки к праздникам, и понемногу подвозили к его лавке с железной дороги, с фабрик и из деревень всякие игрушки, дорогие и дешёвые, картонажи, фонари, точёные деревянные куколки, картонные и другие лошадки.
Молоденькому приказчику Саше уже не было времени играть на гармонии. Он весь день работал, раскладывал по шкапам и витринам хорошенькие вещицы; на полки ставились барабаны, звери, ящики с посудой и кирпичиками. На полу расставил Саша больших лошадок с гривой и без гривы, с сёдлами или шлеёй для упряжи; тут же он нагромоздил разные экипажи, тележки всех фасонов и кроватки для кукол. А дудочки, фонари, ружья, кнуты и другие вещи развесил по стенам.
– Ну, слава Богу, немного разобрался, – сказал Саша старичку Сушкину, – теперь ярлычки навяжу.
– А это ещё что? – спросил хозяин.
– Совсем было забыл: это из деревни привёз мужик своё изделье, я по копейке купил у него этих кукол, так себе, скелетцы раздетые, ну просто дрянь. Вот сюда их бросить, в пустой ящик.
И Саша высыпал несколько десятков деревянных кукол в пустой ящик под полкой и задвинул его. Скелетцы загремели, насыпаясь один на другого. Их деревянные чёрные глянцевитые головки забились друг о друга; ручки, приделанные на тряпочках, перепутались; прямые деревянные ножки с накрашенными розовыми башмачками торчали неловко во все стороны. Скелетцам было темно, тесно, скучно и неловко лежать в ящике, и скоро о них забыли.
Недалеко от города Т…, в сельце Красные Поля, было большое волнение не только в барском доме, но и на дворне, и в деревне.
Провезли на барский двор большую красивую ёлку, и на ёлку пригласили всех дворовых детей и многих деревенских. Сама барыня, Ольга Николаевна, с утра собиралась в город Т…, записывала на длинном листе бумаги, что нужно купить для ёлки, а дети бегали по всему дому, громко объявляя, что мама купит целую тысячу игрушек для всей деревни, и пряников, конфет и орехов. Она сейчас едет в город.
– И мы сами будем золотить орехи и насыпать в картонажи конфетки, – кричал маленький толстяк Илья, любивший покушать сладости.
– Ну, уж ты не можешь, ты мал, ты только есть будешь, – говорила девятилетняя живая и бедовая Таня.
– А мисс Ханна обещала сделать цветы, это будет очень красиво, – объявил маленький Леля.
– Маша, Маша, поди к мама, скажи ей, что нужно для цветов разноцветной бумаги, и клею, и проволоки, – сказала по-английски мисс Ханна.
– Она всё переврёт, – вмешалась черноглазая быстрая Таня и помчалась сама через все комнаты в спальню матери.
Степенный Серёжа, игравший в зале гаммы, посмотрел на пролетавшую мимо него сестру и пробормотал:
– И чего волнуются, я совсем не люблю ёлок, одна суета и жара.
Но он встал и посмотрел в окно. У подъезда стояла тройка рослых гнедых лошадей. Старый кучер Филипп Родивоныч, закутанный в тулуп сверх полушубка, в огромных рукавицах, в надвинутой на уши большой барашковой шапке дожидался своей барыни.
Мороз был сильный, градусов двадцать. Солнце низко ходило и плохо грело в эти короткие декабрьские дни. Лошади подрагивали и водили ушами, нетерпеливо постукивая острыми подковами о мёрзлую землю.
Наконец Серёжа дождался, как вышла его мать, тоже закутанная в две шубы; он видел, и как экономка Дунечка распихала по уголкам саней мешки и кулёчки для провизии, что-то приказывая кучеру Родивонычу, и Серёжа, постучав в раму окна пальцами, кивнул в окно матери и, проводив глазами заскрипевшие по морозу троичные сани, сел опять к роялю.
Ольга Николаевна въехала на шоссе, обгоняя крестьянские подводы. Зазябшие мужики, согреваясь ходьбой и похлопывая руками в больших кожаных рукавицах, шли возле своих саней, подгоняя заиндевевших лохматых лошадок, вёзших в город продажный овёс.
– Тоже к празднику кое-что купить надо, – заметил кучер Родивоныч, – везут овёс продавать.
Один обоз обогнали, поравнялись с другим. К одним из саней привязана была лохматая корова; в санях сидела баба.
– Ишь, Ивановна корову ведёт в город продавать, – продолжал вслух рассуждать Родивоныч, – не осилила зиму прокормить, корму не хватило.
– Это вдова? – спросила Ольга Николаевна.
– Да; Сидор, ея муж, летось чахоткой умер, трое малых детей осталось.
Ольга Николаевна ощупала в мешке кошелёк. Она взяла сто рублей для подарков и покупок к праздникам и для ёлки, и ей стало неловко и скучно на душе.
– Стой, Родивоныч, – сказала вдруг она. Подвода с коровой поровнялась с санями Ольги Николаевны.
– Ивановна, подойди, ты ведёшь корову продавать? – спросила она.
– Что делать, Ольга Николаевна, – кормить нечем.
– Не продавай корову, вот тебе, – сказала Ольга Николаевна, достав на морозе окоченевшими пальцами кошелёк и подавая Ивановне двадцатипятирублевую бумажку.
– Бери же, Ивановна, и поезжай домой, к детям; это тебе мой подарок к празднику, – прибавила Ольга Николаевна, пряча кошелёк и руки в муфту. – Ну, поехали, – обратилась она к Родивонычу.
– И это радость моей душе к празднику, – тихо прошептала Ольга Николаевна и вспомнила, как на днях старая няня подала нищему монетку и, отходя, перекрестилась.
Ивановна в своём плохом, стареньком полушубке и рваном платке на голове совсем закоченела от удивления, радости и холода, не могла сказать ни слова.
Когда она, наконец, собралась поблагодарить барыню, та уже далеко отъехала на своей гнедой тройке, и Ивановна, перекрестившись, поблагодарила Бога.
Она завязала в уголок платка двадцатипятирублёвую бумажку и, повернув лошадь, поехала домой, раздумывая о том, какая будет дома радость ребятам. Они так плакали сегодня утром, когда провожали свою корову.
Ольга Николаевна, приехав в город, обогрелась в знакомой лавке, где толпа народа закупала разную провизию к праздникам, и заказала суетившимся приказчикам покупки.
Она сняла свою вторую шубу, велела отпрячь гнедых и дать им корму. Потом она пошла в игрушечную лавку Сушкина.
Молодой приказчик Саша очень старательно кланялся богатой покупщице и стал показывать игрушки. Долго выбирала Ольга Николаевна разные игрушки: куклу, посуду, инструменты, декалкомании (переводные картинки. –
Илюша любил лошадей, ему купили конюшню со стойлами и лошадками в них; потом инструменты, и ружьё, которое стреляло и пробкой, и горохом. Маленькой Маше купили двух кукол и тележку; Леле – часы с цепочкой, кувыркающихся паяцов и органчик с музыкой. Серёжа был серьёзный мальчик, и ему Ольга Николаевна купила альбом, много декалькоманий и наклеек, ещё настоящий ножик, в котором было девять разных инструментов: подпилок, отвёртка, шило, ножницы, штопор и прочее. Кроме того, была выписана из Москвы книга о птицах.