Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 60)

– Здесь замешана тайна третьего лица, Уолтер, а поэтому я ничего и не говорю, – заметил Роберт, благодарно пожимая руку друга. – Не сердитесь на меня, но я принужден пока молчать.

Как Роберт ожидал, так и случилось: Филли охотно согласился приготовить яд, когда Сэррей заявил, что он нужен ему. Ловкий мальчик был так же искусен в распознавании трав, как и его воспитательница. Готовность Филли даже несколько испугала Роберта. Мальчик ни на одну минуту не задумался, услышав, что должен приготовить сильнодействующий яд и отнести его тому лицу, которое ему укажет завтра Сэррей.

Уолтер и Дадли вышли из комнаты; раненый спал, и Роберт остался наедине с Филли под тем предлогом, что ему нужно дать кое-какие инструкции мальчику по уходу за раненым. Характер Филли часто представлялся загадочным для Роберта, но преданность мальчика невольно вызывала чувство благодарности. Однако, видя, как спокойно Филли приготовляет самый сильный яд, Сэррей содрогнулся от ужаса.

– Филли, ведь ты понимаешь, что твой яд должен моментально убить человека? – проговорил он.

– Да, вы будете довольны им, сэр, – спокойным, звучным голосом ответил Филли. – Когда этот отвар остынет и я прибавлю к нему немного другого, то уже даже запах этой смеси будет опасен, а одной каплей можно убить самого здорового человека.

– Ты, очевидно, имеешь ко мне большое доверие, если решаешься дать мне такое сильное средство, – заметил Роберт. – А вдруг я задумал совершить преступление?

– Вы не способны ни на что дурное!

– Но меня могут арестовать, а тогда обвинят и тебя! – продолжал пугать мальчика Роберт.

– Сэр Брай и сэр Дадли спасут вас, если вы будете в опасности! – убежденно возразил Филли.

Наивная уверенность мальчика вызвала улыбку у Сэррея, и он произнес:

– Они могут помочь мне в борьбе с отдельными личностями, милый Филли, но беспомощны перед силой закона! Если меня поймают с этим ядом, то казнят, и тебе придется умереть вместе со мной.

– Другие вас освободят! – по-прежнему спокойно и уверенно заявил мальчик.

– Ты все время говоришь только обо мне. Разве ты нисколько не беспокоишься за свою собственную жизнь?

– Я не хотел бы жить, если бы кто-нибудь из вас умер!

– Ты – славный мальчик, Филли, – растроганно проговорил Роберт, – подойди ко мне и дай мне свою руку!

Мальчик повиновался, но сделал это так медленно и робко, точно боялся Сэррея.

– Филли, – сказал последний, поглаживая маленькую, нежную руку мальчика, – ты должен был бы быть так же прекрасен по своему внешнему виду, как мужественны и благородны твои мысли и сердце. Если тебе может доставить утешение сознание, что у тебя есть друзья, то помни, что ты имеешь самого искреннего друга во мне и что я скорее позволю отрубить себе правую руку, чем злоупотреблю твоим доверием, то есть сделаю что-нибудь преступное. Та цель, для которой мне нужен твой яд, совершенно чиста; я обратился к тебе за помощью потому, что ты умен и ловок, а вовсе не потому, что желаю подводить тебя. Назови мне травы, из которых сделан яд, или, еще лучше, напиши мне рецепт, чтобы в случае несчастья я мог сказать, что яд приготовлен моими руками.

– Нет, – воскликнул он, – нет, я не скажу вам этого. Я буду счастлив умереть за вас.

Какая-то необыкновенная нежность охватила Сэррея. Струны его сердца зазвучали чудной мелодией. Ему казалось, что он должен сказать Филли что-нибудь очень ласковое, обнять его, поцеловать, но вместе с тем он не решался сделать это. Лицо стоявшего перед ним мальчика было залито краской смущения; он весь дрожал, и в каждой черте его лица отпечатывалась невинность, соединенная с какой-то необыкновенной душевной силой. Когда Филли взглянул на Роберта, то в его глазах Сэррею показалось что-то знакомое. Они как будто говорили: «Пощади меня». Когда-то во взгляде Марии Сейтон было то же выражение.

Рука Филли дрожала в руке Роберта, и от нее шли как бы электрические искры.

Вдруг внезапная мысль охватила Сэррея; завеса спала с его глаз. Он вспомнил, что Филли никогда не раздевался в его присутствии, никогда не спал с ним в одной комнате.

– Ты – женщина! – невольно воскликнул он.

Смуглое лицо Филли покраснело еще сильнее; его ноги задрожали, и он опустился на колени перед Робертом.

– Будьте милостивы, сэр, не выдавайте меня! – прошептал он.

Итак, этот «мальчик», преданно служивший Сэррею, не знавший усталости, переносивший все трудности и неудобства их жизни, был женщиной! Роберт чувствовал, что его сердце лихорадочно бьется. Он многое дал бы за право обнять Филли и прижать к себе, но это казалось ему как бы поруганием святыни. Наконец он произнес:

– Филли, клянусь тебе, что сохраню твою тайну; только скажи мне, что заставляет тебя приносить такие жертвы?

– Я не могу сказать это! – ответила Филли. – Пожалейте меня и не расспрашивайте ни о чем. О, теперь все пропало! – с горечью прибавила она, и слезы полились по ее щекам. – Теперь я постоянно буду бояться, что и другие проникнут в мою тайну. Тогда все погибло для меня!

– Не бойся ничего, Филли, – поспешил успокоить «мальчика» Роберт, – в доказательство того, что все остается по-старому, я прошу тебя исполнить данное тебе раньше поручение. Твой яд нужен для того, чтобы спасти одну женщину и всю ее семью от позора. Она сделалась возлюбленной короля, и вот, чтобы оградить ее от оскорбления – быть брошенной им или открыто быть признанной его любовницей, – она должна выпить яд и умереть. Хочешь ты мне помочь в этом деле, Филли?

Филли схватила руку Роберта и хотела поцеловать ее.

Но Сэррей не допустил этого.

– Не прикасайся ко мне, Филли, – прошептал он, весь вспыхивая, – иначе я не ручаюсь за себя. Ты красива, несмотря на свою внешность.

Филли задрожала и закрыла лицо руками.

Роберт не сомневался, что и горб, и темные пятна на лице сделаны нарочно, чтобы скрыть красоту Филли. Маленькие нежные руки красивой формы не могли принадлежать уроду.

С каждой минутой глаза Сэррея открывались все больше и больше и все глубже и глубже проникали через искусственную оболочку «мальчика». С большим трудом Роберт заставил себя отвести взор от Филли; он чувствовал, что кровь горячей волной приливает к его сердцу и возбуждает страсть.

Уолтер и Дадли были очень поражены, когда узнали, что Сэррей берет с собой в Лувр Филли. Брай был, по обыкновению, молчалив, и в то время, как Дадли засыпал Роберта вопросами, он давал распоряжения хозяйке гостиницы о том, чтобы к раненому была взята сиделка во время их отсутствия.

На другой день, одеваясь на бал, Уолтер взял с собой кинжал и посоветовал Дадли сделать то же самое, сказав ему:

– Возьмите с собой кинжал и самый лучший меч! Боюсь, что эти вещи понадобятся нам. Сэррей так тревожно и мрачно настроен, как будто дело идет о чьей-нибудь жизни.

Хотя Роберт и не слышал этих слов, но тоже тщательно вооружился.

В Лувре снова горели тысячи огней, и веселая толпа сновала по комнатам так же, как и накануне.

Когда Сэррей вошел в зал, к нему подошла Мария Сейтон и, сняв свою маску, проговорила, краснея до корней волос:

– Сэр Говард! Благосклонность к вам королевы Марии Стюарт заставила меня отказаться от своего намерения обратиться с просьбой к королю, чтобы он приказал разыскать моего брата. Поэтому прошу вас немедленно сообщить мне, где в настоящее время находится мой брат.

– Я уже имел честь доложить вам, что ваш брат лежит у меня, на моей постели. Даю вам слово, что я забочусь о нем, как о родном брате. Несчастное недоразумение заставило меня вчера потерять голову от страданий и злобы, и я наговорил вам много неприятного, чем, вероятно, вызвал в вас сожаление ко мне, так как считаю себя недостойным вашего гнева…

– Я очень рада, что вы пришли к этому заключению, – холодно перебила его Мария. – Что касается моего брата, то вы успокоили меня на его счет. Я больше верю вашему честному слову, чем прежней любви.

С последними словами Мария отвернулась и отошла от Роберта.

Но он, последовав за ней, произнес:

– Вы знаете, леди, что можно уничтожить самое нежное чувство. Я просил у вас прощения за то, что в порыве безумного отчаяния, изнывая от тоски, сомнения и недоверия, я позволил себе оскорбить вас. Но, право, тот, который когда-то боготворил вас, нисколько не виноват, что дошел до такого состояния. Оглянитесь назад, леди Сейтон!.. Вспомните, какую роль вы заставили меня сыграть, и, если у вас есть, как я надеюсь, чувство справедливости, вы найдете, что я не заслуживаю того презрения, на которое вы осудили меня.

Сэррей говорил суровым, обиженным тоном, и этот тон снова оскорбил молодую девушку. Она надеялась, что заденет самые нежные струны души Роберта, что он будет чувствовать себя уничтоженным, умолять о прощении, а вместо этого он осмелился сводить с ней какие-то счеты.

Мария инстинктивно почувствовала, что любви Сэррея к ней наступил конец, что теперь, в эту минуту, вспыхнула последняя искра, которая скоро тоже погаснет. Его спокойный, холодный тон убедил ее в этом. Точно острый нож вонзился в сердце молодой девушки, и горькая судорожная улыбка искривила ее губы.

– Господи, сэр Говард, стоит ли вспоминать о таких пустяках! – с высокомерным равнодушием возразила она. – Если я виновата перед вами, то покаюсь в своем грехе на исповеди. Только избавьте меня, пожалуйста, от этих скучных объяснений; в Инч-Магоме они еще могли служить некоторым развлечением, а здесь прямо невыносимы.