Эрнст Питаваль – В борьбе за трон (страница 48)

– Вот вам поручение, – воскликнула она, обращаясь к Бэкли, после чего подошла к письменному столу, написала несколько строк, сложила и запечатала письмо. – Возьмите это, отведите пленников в Тауэр и передайте наш приказ прямо в руки нашему коменданту Тауэра.

– Что вы написали? – шепотом спросил королеву Гардинер. – Не спешите чересчур со своим мщением!

– Неужели вы думаете, – улыбнулась королева Мария, – что я не желаю заняться им на досуге? Я достаточно долго терпела и ненавидела, чтобы не насладиться каждым часом мести по минутам. Комендант получит только приказ никого не выпускать из Тауэра; он отвечает мне за это головой.

– Ваше распоряжение относится также и к Бэкли?

– Если комендант поймет меня верно, то нет.

– Дай бог, чтобы такая опрометчивость прошла безнаказанно! Еще слишком рано…

Тем временем лорд-мэру донесли о происшествии в парке и запросили его, куда отправить пленников. Он изложил дело королеве, и ее ответ гласил:

– В Тауэр!

«В Тауэр!» Эти слова должны были в скором времени повергнуть в ужас Англию. «Кровавая Мария» вступила на трон Генриха VIII.

Глава 12. В тауэре

Шумные дни последовали за восшествием на престол Марии. Королева заставила принцессу Елизавету ехать верхом в своей свите при торжественном объезде ею лондонского Сити, а на коронации носить за нею корону. То было первое унижение, нанесенное ею гордому сердцу соперницы, и если она надеялась побудить этим принцессу Елизавету к необдуманным поступкам, то ее план был задуман удачно. Мария остерегалась в первые дни своего царствования обнаруживать жажду мести, которою кипела ее душа. Пленники томились в Тауэре, а Елизавета получила разрешение возвратиться в Эшридж. Королева откладывала наслаждение уничтожить своих врагов до более подходящего времени.

Граф Хертфорд, которого комендант задержал в Тауэре, написал Гардинеру; сначала он как будто думал, что его заключили в Тауэр по ошибке; но когда архиепископ оставил его письмо без ответа, а просьбы, заклинания и, наконец, даже угрозы оказались тщетными, то он обратился к самой королеве и напомнил ее обещание.

На его просьбу об аудиенции она приказала сообщить ему, что будет лично заседать в суде на разбирательстве его дела и что он может надеяться на благоприятный исход.

Бэкли терялся в догадках, что могло побудить Марию дать приказ о его аресте, и это мучительное сомнение и беспокойство о своей участи были ужаснее самой горькой правды. С ним обращались изысканно-вежливо; у него в заточении не было недостатка ни в каких удобствах; только свободу, по-видимому, не хотели давать ему.

Наконец настал день, назначенный королевою для ее мести. Уорвики восстали, и, как того ожидала Мария, у заговорщиков завязались сношения с принцессой Елизаветой, причем шпионами были перехвачены письма, на основании которых можно было обвинить в государственной измене и принцессу.

Она была привезена конной стражей королевы из Эшриджа и доставлена в носилках в Тауэр. Вступив во двор, принцесса Елизавета села на камень и не соглашалась войти в здание дворца.

– Лучше сидеть тут, – сказала она, – чем в худшем месте.

– Королева не должна застать вас здесь, – возразил комендант и повторил свою просьбу.

– А разве она приедет сюда? – спросила принцесса.

– Через час, ваше высочество!

Принцесса Елизавета поднялась и воскликнула:

– Прочь, прочь отсюда!.. Вы правы: лучше умереть, чем возбудить жалость Марии.

Придя в комнату, которая предназначалась служить ей тюрьмой, принцесса Елизавета написала королеве краткое письмо; в нем она клятвенно подтверждала свою невиновность и заявляла, что никогда не думала завидовать короне старшей сестры. Далее она требовала строгого и справедливого разбора возводимого на нее обвинения, а если ее признают невиновной, то освободить из Тауэра.

Не успела принцесса дописать эти строки, как затрубили трубы, затрещали мортиры, и Мария въехала в главные ворота Тауэра в сопровождении придворных дам и государственных сановников. Бледности лица королевы и особенной пронзительности ее взора было бы уже достаточно, чтобы привести в трепет каждого постороннего наблюдателя за участь тех, к которым она приближалась как верховный судья.

Со стороны Темзы были расположены комнаты, иногда служившие жилищем английских королей. Мария опустилась на кресло в виде трона и знаком подозвала к себе коменданта Тауэра.

– Елизавета Тюдор помещена у вас под крепким караулом?

Комендант поклонился с утвердительным ответом.

– Ее высочество, – сказал он, – прибыла час тому назад и попросила письменные принадлежности, чтобы обратиться к милосердию вашего величества с просьбой о помиловании.

– Я рассмотрю просьбу принцессы в государственном совете, так как намерена вообще не принимать лично никаких ходатайств о помиловании; пусть не говорят, что королеву Англии, как женщину, легко растрогать слезами и что строгая справедливость умаляется слабостью ее сердца. Скажите принцессе, что сестра советует ей молиться и каяться, но королева будет творить суд без всякого лицеприятия. Ступайте, сэр, и сообщите ей это, а мне пришлите сюда пленников: Уолтера Брая и кузнеца Брауна. Мы хотим, – прибавила Мария, обращаясь к своему придворному штату, когда комендант покинул зал, – разузнать о характере и о прошлом графа Хертфорда, прежде чем произнести над ним приговор. Мы желаем разобрать, одно ли пылкое усердие служить нам заставило этого человека прибегнуть к гнусному обману, или же он – интриган по натуре, осмеливающийся преступно шутить над нашей священной особой.

Затем по ее знаку поднялся с места Гардинер и произнес:

– Лондонский лорд-мэр предъявил мне бумагу за подписью королевы Марии. В ней ее величество изъявляет свою высочайшую волю принять реформатское учение. Этот документ не может быть ни чем иным, как грубым подлогом, которым воспользовался мошенник, чтобы обмануть лондонских граждан, а так как упомянутая бумага была вручена лорд-мэру графом Хертфордом, то надо думать, что он знает плута, совершившего подлог.

Трудно передать растерянность и замешательство, вызванные этим объяснением. Все смотрели на королеву, словно ожидая, что она опровергнет слова Гардинера; казалось невозможным, чтобы тут все дело сводилось к обыкновенному обману, и каждый невольно посматривал на Марию, не покраснеет ли она.

– Я слышу, – заговорила государыня, и ее взор с уничтожающим презрением мерил возмущенные лица, – что граф Хертфорд подделал почерк герцога Нортумберленда, чтобы удалить из Лондона латников Уорвикского рода, и потому едва ли могу сомневаться, что он одинаково подделал и мою руку, чтобы ввести в обман лондонских граждан. Никогда не отрекусь я от веры, которой надеюсь спасти свою душу, и было бы глупо воображать, будто я согласилась купить королевскую власть и бремя моей короны ценой душевного спокойствия. То был чистейший обман, наглый и бессовестный. И хотя я допускаю, что обманщик действовал в моих интересах, но все-таки взыщу с него без всякого снисхождения, так как цель его действий совершенно ясна: своим преступлением он хотел войти в милость королевы и так низко ставил нас, что воображал, будто мы простим обман ради принесенной им пользы.

Лорды переглянулись между собой с явным недоверием к словам королевы.

Но вот в зал ввели Брая с кузнецом. Когда шотландец описал, как низко поступил Бэкли с бедной шотландской девушкой Кэт, загубленной им, и как преследовал его, а кузнец заявил, что Бэкли сначала соблазнял пленника разными посулами, а потом хотел украдкой убить его, то негодование против обвиняемого сделалось всеобщим.

– Введите графа Хертфорда! – приказала королева, когда допрос кончился, и, кто пристально наблюдал за нею, тот мог заметить, что ее голос дрожал от душевного волнения, а бурное колебание груди выдавало разгар страстей, мало соответствовавших холодному презрению, которое она лицемерно выставляла напоказ.

Бэкли вошел, и так как Уолтеру с кузнецом Брауном велели отступить в сторону, то он увидел перед собою только королеву с ее дамами и лордами. То не был грозный судейский ареопаг; обстановка судилища скорее указывала на приятную неожиданность, которая готовилась ему. Граф поклонился государыне и смело и вопросительно посмотрел ей в лицо, точно его взор хотел напомнить королеве обещание, данное ею в то время, когда она была принцессой.

– Милорд, – начала Мария с улыбкой, способной поддержать его тщетные надежды, – ввиду услуг, оказанных вами нам, мы явились сюда лично, чтобы убедиться в вашей вине или невиновности, прежде чем предоставить судьям произнести над вами свой приговор.

– Какое преступление возводят на меня, ваше величество, раз вы надели корону? То, что я сделал, произошло на вашей службе.

– Милорд, вы вручили лорд-мэру документ за подписью принцессы Марии. Почерк мой, но я не выдавала этой грамоты. Неужели вы зашли так далеко в своем усердии, что вздумали оказать нам услугу с помощью обмана, подлога? Сознайтесь чистосердечно – говорите!

Бэкли понял, к чему клонится дело, и подумал про себя, что теперь ему ясна причина его ареста. Мария прикидывалась возмущенной, объявляла свою подпись подложной, чтобы отказаться от своего обещания; его приносили в жертву. Судьи не могли произнести ему иной приговор, кроме смертного. Но Мария была королевой, она имела власть помиловать его, и если он добровольно примет на себя вину, то окажет ей услугу, за которую она должна его вознаградить, тогда как он одним ударом уничтожит все, сделанное им до сих пор в ее пользу, если скажет во всеуслышание правду. Но что, если Мария примет жертву, а его не помилует? Тогда он погиб!.. Но разве не погибает он и в том случае, когда уличит королеву во лжи?..